От усадебного мира к дачному

Начало формирования усадебной культуры в отечественной истории принято относить к XVI столетию. Именно тогда после освобождения земель от татаро-монгольского ига, в процессе создания централизованного государства стала развиваться поместная система землевладения, стал складываться порядок служилого, обязанного службе, владения угодьями.

Исторически усадебная культура в нашей стране была связана преимущественно с дворянским сословием. Расцвет ее приходится на XVIII – начало XIX вв. Именно тогда были созданы и сегодня поражающие великолепием дворцово-парковые комплексы вокруг Москвы и Петербурга – ансамбли Павловска и Царского Села, Гатчины, Стрельны и Петродворца, Архангельского и Кускова, Останкина и Остафьева.

На смену «усадебному миру» приходит «дачная культура», и какое-то время они сосуществовали параллельно. Исторически это определяется 2 пол. XIX – началом XX века и находит отражение, например, в литературе: «дачные» сцены в романе «Идиот» Ф.М. Достоевского, пьесы А.П. Чехова «Вишнёвый сад» и М. Горького «Дачники». В это время дачи во множестве появлялись вокруг крупных городов: в Петербурге любили отдыхать на Финском заливе, в Москве – в ближайших к городу сёлах. Например, в нынешнем московском районе Новогиреево и сегодня можно увидеть чудом дожившие до наших дней образцы таких дач (дом режиссера А.Д. Дикого, Музей русского лубка и наивного искусства, расположенный в здании бывшей дачи французского предпринимателя Юлиана Вюрта).

К. Коровин вспоминал:

«Окрестности Москвы были прекрасны. Они постепенно обстраивались дачами, и эти деревянные дачи были летом поэтичны. Летом в Москве – духота, жара. Москвичи уезжали по железным дорогам на ближайшие от Москвы станции. Были излюбленные места: Кунцево, Перово, Царицыно, Пушкино, Перловка, и все новые места открывались москвичами. <…> Хорошо было жить на даче – как в раю»[1]

В советской истории дачная жизнь претерпела значительные изменения, особенно существенные во второй половине ХХ века. И сегодня дачи во многом наследуют советскую практику.

Со структурно-семантической точки зрения «усадебный мир», а вслед за ним и «дачный», представляют неоднородные явления культуры, в которых отчетливо ощущается и сохраняется национально ориентированная ценностная картина мира. Их смысл и значение становится более понятным, если рассмотреть их в двух модусах, словно бы с двух сторон: в элегическом и идиллическом планах. Идиллическое восприятие усадьбы традиционно связано с идеей увидеть в ней образец воплощённого рая, «прелестного уголка», «обители муз и вдохновения». В этом плане усадьба воспринималась местом райского существования в значительной степени благодаря ландшафтному окружению и садово-парковой архитектуре. «Миф русской усадьбы – это миф о красоте «приютных уголков», которую хранят в своей душе лучшие из тех, кто в этих «уголках» родился и вырос <…> подобно подавляющему большинству мифов Нового времени, своими генетическими корнями он восходит к великим мифам древности – об утраченном рае, о благословенных местах и о чудотворной силе любви, которая способна победить смерть»[2]

Но рядом с этим всегда существовал другой план восприятия усадьбы, особенно остро обозначенный на рубеже XIX — XX веков и связанный с социально-политическими изменениями, произошедшими в стране. Именно тогда в русской культуре пронзительно зазвучала элегическая интонация «потерянного рая», разрушенного «дворянского гнезда», порубленного «вишнёвого сада». Но необходимо особо отметить, что элегический и идиллический модусы всегда были взаимопроникаемыми, не замкнутыми структурами. Достаточно вспомнить, например, что развалины и кенотафы, часто включаемые в ландшафт усадебной географии, формировали особую элегическую музыку райского уголка усадьбы.

Идиллический и элегический модусы, рассмотренные совокупно, образуют особую бинарную оппозицию, столь свойственную миру культуры и фольклора. В ней эти планы восприятия усадьбы оказываются противопоставленными, как «рай и ад», «жизнь и смерть», «верх и низ», «вечность и бренность».

«Дачный мир», исторически пришедший на смену усадебному, трансформировал оба плана восприятия последнего. Дача оказывается весьма сложным феноменом с точки зрения культурологической и семиотической.

В некоторых случаях уже в советскую эпоху усадебный мир так легко переходил в дачный, что граница и разница между ними переставала ощущаться. В 1932 г. знаменитый художник Петр Кончаловский приобретает дачу в Буграх. После приобретения он со своей семьёй (женой Ольгой Васильевной и детьми — Михаилом и Натальей, а потом и с внуками) ежегодно проводил здесь большую часть лета, осень и часть зимы. В Москву обычно возвращались не раньше ноября. Так продолжалось в течение четверти века, до самой смерти Кончаловского. Бугры стали для художника прежде всего местом вдохновения – здесь он много писал. Отказавшись от традиционной усадебной роскоши, неуместной в новые времена, хозяева обустроили дом скромно и достаточно аскетично. Всю свою жизнь художник был страстным почитателем поэзии Пушкина, он много рисовал его. И, узнав, что по соседству перестраивают усадьбу, в которой бывал поэт, Кончаловский отправился туда и забрал дверь и печные изразцы, которые помнили Пушкина.

В Буграх много охотились, занимались садоводством. Было большое хозяйство – держали лошадей, кур, свиней.

Спустя годы внук художника А.С. Кончаловский вспоминал об этом доме:

«Водопровода в доме не было, в каждой комнате на табуретке стоял фаянсовый таз с узорами и фаянсовый же кувшин для воды. При мытье или кто-то помогал, сливая воду из кувшина, или просто в таз наливалась водичка, ее зачерпывали ладонями. У бабушки был умывальник, обычный дачный, с металлическим стерженьком, по которому струйкой текла вода – вот и все достижения цивилизации.

Был медный барометр, по нему стучали – какая будет погода? Отбивали время стенные часы, горели керосиновые лампы. Провести электричество деду ничего не стоило – в полутора километрах была железнодорожная ветка. Но электричества он не хотел, не хотел слышать радио, знать, что вокруг происходит. Он предпочитал оставаться в другой эпохе, не хотел жить в двадцатом веке, хотя как художник, конечно же, жил в двадцатом: «Бубновый валет» был одной из самых революционных художественных групп.

Дед жил как русский мелкопоместный дворянин конца XIX века: разводил свиней, окапывал сирень и яблоки, брал мед. У нас была лошадь, Звездочка, я умел ее запрягать. Была телега. Были две коровы, бараны. Уклад жизни был суровый, но добротный, основательный. В людской топилась печь, хозяйничала Маша, наша няня. На Петров день приходили крестьяне, приносили деду в подарок гуся. В ответ выставлялась водка, начинались разговоры про старую, дореволюционную жизнь, когда имением владел Трояновский. С мужиками обычно приходил и председатель колхоза, он тоже был из местных. <…>

Утром просыпаешься – пахнет медом, кофе и сдобными булками, которые пекла мама. Запах матери. Запах деда – он рано завтракал, пил кофе, к кофе были сдобные булки, сливочное масло и рокфор, хороший рокфор, еще тех, сталинских времен. Запах детства…»[3]

Но все же в советское время жизнь в Буграх была лишь исключением. Привычным и традиционным стало другое понимание и функционирование дачи.

Дача – парадоксальное явление в русской жизни

Прежде всего, дача исключительно русское явление, приобретшее в ХХ веке в отечественной культуре огромное значение и превратившееся в важный культурологический концепт, без которого трудно понять специфику русской модели мира. В русской жизни это явление противоречивое и парадоксальное. Начиная с определения дачи, мы сталкиваемся со значительными трудностями. Мы можем назвать дачей и многоэтажный кирпичный особняк и домик «на куриных ножках». Земельный участок под дачей может быть совсем небольшим: от нескольких соток, а может доходить и до гектара и более. Дача могла быть приметой жизни как крупных государственных чиновников, так и оппозиционно настроенной интеллигенции. В русской культуре это и место престижного отдыха, и каторжного труда. В небольших городах, люди, имея огород рядом с подъездом или под балконом, все равно имеют дачи и проводят там много времени.

«Дача. Думали — отдых, природа, а вышла барщина. Будка о шести сотках — и вычёркивай выходные. Вы приобрели клочок земли и думаете, что стали его обладателем. Постарайтесь не стать его рабом. Вокруг мир такой широкий, такой просторный. Над головой бездонное небо, но человеку некогда смотреть на него, ему некогда озираться вокруг. У него глаза, сердце и ум направлен только на свой клочок земли»[4].

И если в западной культуре принято отдыхать на море, в горах или путешествовать по другим странам, то у нас картина отдыха иная. Отпуск на даче в ней занимает существенное место.

То, что наша дача явление в полной мере непонятное для иностранца, свидетельствует и невозможность адекватно перевести эту лексему на иностранные языки. Само слово «дача» не переводится, а лишь транслитерируется. В других европейских языках нет слов, адекватно передающих понятие «дача». На первый взгляд кажется, что в европейских языках есть слова с похожими смыслами. Например, во французском языке – maison de campagne и residence secondaire («загородный дом» или «второе жильё»). У англичан — cottage, или country house («загородный дом»). У немцев — Landhaus и Sommerhaus – («сельский дом» и «летний дом»). Но используют эти слова не в значении наших дач. Немцы еще говорят Schrebergarten – клочок земли, клумба и сарай для хранения инструментов. И законом запрещается строить стационарное жильё на таком участке земли.

В позднее советское время меняется функционирование дачи. Она приобретает экономическую функцию и постепенно сокращается и редуцируется до огорода, который становится для многих важным подспорьем в жизни. В разные периоды, исходя из социально-политического климата в стране, эта функция приобретает приоритетное значение или, наоборот, теряет его.

«Райские» отзвуки дачной жизни

Дачная жизнь трансформирует представление о загородном доме как месте идиллической жизни. Поэтизация райской жизни заменяется целесообразностью, полезностью дачи для здоровья. «Там свежий воздух», — принято говорить про дачу. Но и здесь кроится парадокс. Под дачные поселки часто отдавались места, малопригодные для отдыха, например, на торфяниках, на болотах, в черте промышленных городов. И, конечно, воздух там трудно назвать свежим.

«Райские» отзвуки могут быть обнаружены в традиционном противопоставлении города и природы, реализуемые в феномене дачи. Но и здесь есть свое своеобразие – дача – это совсем не природа, дача – это окультуренная природа, это культура в природе или природа в культуре. В этом ее отличие от традиционной деревни. И это существенное отличие, поскольку дача, даже если она приближается к деревенскому укладу (выращивают скот, птицу, например) всё равно не превращается в деревню. В ней многое говорит об обратном: и архитектура дачных домиков отличается от крестьянских дворов, и соседское окружение другое – всё это формирует совсем не деревенскую атмосферу на даче.

«Почти все горожане, многие из которых провели своё детство в деревнях, с большим вдохновением, энтузиазмом, задором и радостью брали штурмом электрички на вокзалах по пятницам и летели на свои собственные кусочки земли. Сколько любви, душевной энергии и тепла было в них вложено. Жили все небогато, строительных материалов не хватало. Лепили из всего, что могли достать. И через несколько лет выросли, как грибы после дождя, эти маленькие домики, построенные собственными руками, мозгами и душой. Первые урожаи клубники собирали вёдрами. В суете и не заметили, как неожиданно буйно зацвели яблони. Радости не было предела. На заболоченных, никому не нужных землях выросли сады. Заборов не было. Все переговаривались насквозь через несколько участков, дружили, обменивались рассадой цветов, овощей и зелени. Возводились парники, в них стали выращивать помидоры, огурцы и перцы. Любовь к Земле и любовь к творчеству создавала чудеса»[5]

Дача как место свободы

В советское время дача становится и местом свободы в условиях несвободной страны. Так, Г.П. Вишневская и М.Л. Ростропович скрывают у себя на даче опального А.И. Солженицына.

Великая певица вспоминала: «Так передо мной предстала сначала судьба Солженицына, и лишь через несколько дней появился он сам. Светловолосый, плотный мужчина, хорошего среднего роста, рыжая борода, ясные серо-голубые глаза с лихорадочным блеском, нервный, звонкий голос.

— Ну, давайте знакомиться, Галина Павловна. Меня зовут Саня.

— Так бросьте церемонии и зовите меня Галей.

— Спасибо. Я вам и Стиву (так он звал Славу) бесконечно благодарен за ваше великодушное приглашение, да вот боюсь, не стесню ли вас.

— Да что вы говорите! Ведь дом пустой стоит. Мы счастливы, что вы согласились жить в нем. Я все волнуюсь, что вам недостаточно удобно, дом-то небольшой.

— Галочка, я никогда еще в такой роскоши не жил, для меня это как во сне, а вы говорите — неудобно… И место такое чудесное, сад, а тишина-то какая! Вот благодать — дом, работа. Господи Боже мой!.. У меня только к вам просьба: разрешите поставить где-нибудь в глубине сада стол и скамейку для работы. У меня есть знакомый старик-столяр — он приедет и смастерит, если вы не возражаете. И еще я должен привезти сюда свой письменный стол — я к нему привык.

— Да везите что угодно! Располагайтесь так, чтобы жить здесь было вам приятно и удобно»[6]

В место творческой свободы превращает свою дачу в Дунине писатель Михаил Пришвин. Там ему легко дышится и работается. Именно в этом уютном уголке Подмосковья он создал свои замечательные произведения: «Корабельная чаща», «Заполярный мед», «Глаза земли», «Москва-река».

Можно привести и еще один пример – писатель и религиозный философ Сергей Дурылин. Сложно принявший революцию, не пожелавший покинуть Родину, он решил почти затворить себя на подмосковной даче в Болшеве. Там все напоминало о патриархальной России, стране «березового ситца» и рождало у писателя творческое вдохновение. Для него дача оказалось местом духовной свободы.

«Земля тянет»

Элегический модус восприятия дачи менее заметен, чем в усадебной культуре, но все же он ощутим. Его можно увидеть в особом дачном образе жизни, сильно отличающемся от городского. Меняется тип поведения при переезде на дачу. «Земля тянет», воспоминание о корнях, традиция поколений. Именно эти смыслы актуализируются в дачной культуре советского и постсоветского времени. Даже на 6 сотках люди умудрялись вернуться к подлинному, к истокам. Земля тянет» реализовывалось в том, что выращенные на собственном огороде овощи и фрукты были значительно вкуснее, чем купленные в магазинах. А рецепты солений и варений передавались от поколения к поколению, от бабушек и дедушек к внукам, обеспечивая непрерывное движение жизни.

«Земля тянет» — и сегодня живое движение российской жизни. И вот уже молодые поколения выбирают все натуральное, экологичное, полезное и духовно, и физически. Они устремляются из городов, их философия определяется особыми отношениями с природой, с окружающим миром. Кому-то удается создать свои собственные фермерские хозяйства, кто-то возрождает традицию восприятия дачи как «обители муз и вдохновения» – и с помощью модного ландшафтного дизайна земля преображается, одевается в красоту и по-настоящему возрождается.

Таким образом, в русской картине мира дачу совершенно невозможно рассматривать лишь как географическую территорию, она давно уже воспринимается местом, где складываются традиции, проявляются культурные практики и формируются общественные отношения.