Дом Пушкина: быт и бытие

Дом — это место, где уютно? Home sweet home? Да и нет. В русской культуре образ Дома оказывается едва ли не центральной категорией. Это и Дом человеческой души (понимание этого концепта идет из новозаветной традиции, из понимания образа человека как дома). Дом земной от семейного пространства расширяется до родового  и государственного. Дом – это не только Отечество земное, но и Отечество Небесное. Дом в русской национальной традиции имеет и еще одно определяющее его значение: он всегда несет в себе качество сакральности, освященности Богом.

В конце концов,  Дом становится местом, где человек обретает свое  «Я». Пространство, где я максимально являюсь собой, где я собою подлинным становлюсь.

Александр Сергеевич Пушкин с его глубиной и «всеотзывчивостью» показал не просто образ такого Дома, но и некие ключевые принципы его построения. Причем понятие Дома у Пушкина эволюционировало. И если в юности это скорее пространство, откуда происходит побег, то в 30-е годы — это пристанище. «Покоя сердце просит». Но этот покой не про уют, не про «гнездование».

Одно из проявлений гениальности Пушкина заключается в том, что образ Дома по мере духовной зрелости поэта был постигнут им в полноте русской отечественной традиции. И это было удивительно, потому что время, в которое жил поэт, достаточно далеко отстояло от отечественных истоков. Но живя во времени, Пушкин, несомненно, при этом  постигал Вечность. И одновременно платил времени дань (Карамзин) [1]. Об этом сложном пути к Дому через преодоление времени и самого себя нам хотелось бы  поразмышлять здесь: этот  путь, этот  опыт прошедших двух столетий, предельно актуален для нас  и сейчас. 

Истоки

Род Пушкиных, как известно, старинный дворянский род, прославившийся честным служением Отечеству («Моя родословная»). Кроме того, как было установлено современными исследователями, род Пушкиных насчитывает 12  святых [2], а в двадцать первом  колене он  восходит к святому Александру Невскому [3]. Особая родовая память, неразрывно связанная с историей «отеческой державы», была заложена  Пушкину-ребенку еще с детства бабушкой Марией Алексеевной Ганнибал, у которой он гостил летом в ее имении в Захарово. Она же подарила ему и память о молитве, когда молилась на ночь в его детской. Она же вместе с няней приобщила его к миру русской народной сказки. В стихотворении «Сон», написанном в 1816 году в Лицее, поэт вспоминает то «время золотое» и называет свою бабушку «мамушкой». В Захарово Пушкин стремился и во взрослые годы, воспоминание о нем, в определенной степени, формировало заветный  образ Дома.

Было и еще одно место, к которому поэт возвращался как «к родимой обители». Это Царское Село.  «Отечество нам Царское Село» [4], —  скажет он  в стихотворении, посвященном  лицейским друзьям («19 октября»). Здесь завязывается лицейское братство, заменившее семейное тепло, здесь к юному поэту приходит Муза, здесь формируется его патриотическое чувство и, наконец, здесь  встречает он  «одетую убого, но видом величавую Жену» («В начале жизни школу помню я…») [5] О ком он пишет? Убедительно мнение Б. Васильева о том, что в этом зрелом стихотворении поэт вспоминает об образе Божией Матери «Знамение», которую лицеисты видели не раз в Знаменской церкви близ Лицея. [6]

В Царском Селе для Пушкина были сосредоточены и образ семейного Дома (лицейское братство, заменившее поэту семью), и образ Отеческой державы, и образ высшего небесного мира, к которому через заблуждения времени и его культуры предстоял путь духовного странствия.

«Я вас бежал, отечески края…»

Эти строки из известного стихотворения  Пушкина «Погасло дневное светило…» становятся характерными для мировосприятия людей романтической культуры. Разочарование в окружающем мире, побег из отчего Дома в иные, экзотические места и, соответственно, воспевание их – типичные переживания не только лирического «я» поэта, но и «героев  времени» 1820-х – 1840-х гг. В статье о Доме мы приводили слова П.Я. Чаадаева о своих современниках. Он писал, что для них характерным становится состояние странствия, чувство потери Дома. [7] Позже в «Отрывках из путешествия Онегина» Пушкин сам с иронией напишет об этом стремлении «искателя новых впечатлений»: 

                                     В ту пору мне казались нужны

                                     Пустыни, волн края жемчужны,

                                     И моря шум, и груды скал…

И далее уже о другом видении мира:

                                     Иные нужны мне картины:

                                     Люблю песчаный косогор,     

                                     Перед избушкой две рябины,

                                     Калитку, сломанный забор,

                                     На небе серенькие тучки,

                                     Перед гумном соломы кучи

                                     Да пруд под сенью ив густых,

                                     Раздолье уток молодых. [8]

В этом фрагменте текста поэт заявляет о противоположном сложившемуся культурному  стереотипу  постижении мира. Из побега от «отеческих краев» он совершает теперь другой побег – к «отеческим краям». 

Если раньше окружающая природа «отеческих краев» могла восприниматься как «низкая», то теперь в этом приземленном быте открываются своя красота, свой смысл, и поэтому быт может стать  бытием.

                Именно так Пушкин напишет о себе в «Осени». В чреде повседневности, в меняющихся временах года, в «низкой природе» он  почувствует нечто такое, о чем скажет: «к привычкам бытия вновь чувствую любовь… ». Что же ему открылось и помогло полюбить то, что трудно любить: оно рядом, оно привычно. Как в повседневном и рутинном он  увидел  заветное и родное?

«Давно, усталый раб, замыслил я побег…»: путь к Дому

         Это известные строки  из стихотворения «Пора, мой друг! пора, покоя сердце просит…». Полностью они звучат так: «Давно, усталый раб, замыслил я побег // В обитель  дальную трудов и чистых нег…». А далее в возможном продолжении этого текста становится очевидным, что под «обителью дальной» речь идет о некоем идеальном Доме. 

 Туда автор должен совершить не путь, а именно «побег». В стихотворении «Странник» он также говорит о побеге, который предстоит страннику для обретения Света и Дома:

                               «Я вижу некий свет», — сказал я наконец.

                                «Иди ж, — он продолжал, — держись сего 

                                 Ты света;

                                 Пусть будет он тебе единственная мета,

                                 Пока ты тесных врат спасенья не достиг,

                                 Ступай!» — и я бежать спустился в тот же 

                                 Миг. [9]

Путь к Дому здесь лежит через бесповоротный отказ от ложного в себе, отказ,  который ведет именно к  «побегу». Внутреннее духовное изменение, покаяние (корень этого слова  с греч. означает «изменение») связаны с поиском Дома. «Побег» странника можно сравнить с побегом св. Марии Египетской от прежней греховной жизни. Без решимости не может состояться духовное изменение. Без этого «побега» не было бы и Дома.

          Обратим внимание и на то, как поэт характеризует ту жизнь, от которой бегут его странник и он сам. Это «долина дикая». Близкий к такому  образу  мы встречаем и в «Пророке» — «пустыня  мрачная». А это ведь  говорится о жизни дворянина перв. трети 19-го века, жизни, наполненной красотой, культурой. Однако, рано или поздно,  человеку  в такой жизни становится  пусто и дико. В ней есть многое и даже с избытком,  но это подобие жизни без Источника Жизни, в ней нет Бога, поэтому она пуста  как пустыня, дика и мрачна. После временного упоения  ей наступает опустошение. (Это прекрасно показал Пушкин в «Евгении Онегине», Онегин  томится «душевной пустотой» [10]).

           Поэтому  покаянные мотивы и темы, разрывающие с прошлыми некогда сладостными обольщениями,  становятся одними из характерных для зрелого творчества Пушкина. В стихотворении «Воспоминание» (1828) он прямо пишет:

                              И с отвращением читаю жизнь мою,

                              Я трепещу и проклинаю, 

                              И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

                              Но строк печальных не смываю. [11]

          Свщмч.  прот. Иоанн Восторгов в день столетия Пушкина в поминальной речи о нем отметил характерную особенность его гения: «Никто из судей Пушкина не осудил так бесповоротно и не оплакал так сильно его падений, как сам же поэт» [12]. В этом – еще одно из проявлений  гениальности  Пушкина.

          Так, оказывается, что путь к Дому связан с усилием, с волевой решимостью изменить себя и свою жизнь, с духовным трудом. В том же стихотворении «Странник» Пушкин именно поэтому называет своего странника «духовным тружеником»: «духовный труженик, влача свою веригу …» [13].

           Завершая свой путь к Дому, Пушкин сравнивает его с путем блудного сына. Так же, как и блудный сын, он возвращается к своим истокам – в частности,  к Царскому Селу. В 1829-м году в  «Воспоминаниях в Царском Селе»  он напишет:

                                Так отрок Библии, безумный  расточитель,

                                До капли истощив раскаянья фиал,

                                Увидев пред собой родимую обитель,

                                 Главой поник и зарыдал. [14]

Дом

       В 1829-м году Пушкин пишет «Гимн пенатам». По словам известного философа и пушкиниста  С.Л. Франка, здесь он создает онтологию Дома. [15] Дом оказывается тем пространством, где человеку открывается в самом себе  его глубины. Но это не те глубины, о которых писали Лермонтов, Тютчев, Достоевский. «Лишь в человеке встретиться могло священное с порочным, // Все его мученья происходят оттого», — так гениально точно и афористично 17-летний Лермонтов предвосхитил особенности  восприятия человека у Тютчева и основной  спектр метаний героев Достоевского («1831-го года июня 11 дня»). [16]  Но у Пушкина, что особенно значимо, речь идет не об этом. В Доме им постигается не борьба двух сил в человеке —  «священного» и «порочного», а его светлая сущность, связанная с «не смертными» ( то есть нетленными, вечными) «таинственными чувствами», чувствами, данными человеку от Бога. Они не терзают, а дают «неизъяснимые наслаждения» и учат «чтить самого себя». Почему — чтить? В пространстве Дома поэту открывается его связь Богом,  и это надо увидеть в себе,  и хранить, и чтить такой дар: 

                                  Часы неизъяснимых  наслаждений!

                                   Они дают мне знать сердечную глубь, …

                                   Они меня любить, лелеять учат

                                   Не смертные, таинственные  чувства,

                                   И нас они науке первой учат

                                   Чтить самого себя. [17]

           Итак, Дом для Пушкина, это то пространство (земное, душевное, в смысле пространства души), где человек встречается с лучшим, вечным в себе. С миром Божиим. И такая встреча учит любви и уважению к самому себе как к части Божиего мира. У поэта в его известном тексте «Два чувства дивно близки нам …», к которому мы еще вернемся, тоже речь идет о «самостояньи человека» как залоге его величия. И это чувство также  непосредственно связано с чувством Дома.

        В возможном продолжении стихотворения «Пора, мой друг! Пора, покоя сердце просит…» поэт вывел формулу своего Дома: «поля, сад, крестьяне, труды поэтические,  религия,  смерть…» [18]. Это о чем? Наверное, о трех главных составляющих, необходимых для становления личности и Дома: природе, творчестве, духовном  мире. Об укладе жизни, в котором возможно созидание Домов. 

          Интересно, что в конце романа  «Евгений Онегин» подобную модель Дома Пушкин вкладывает  в слова своей любимой героини — Татьяны. Она готова отдать свою светскую жизнь «за полку книг, за дикий сад, //За наше бедное  жилище//… Да  за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей». [19]

                Здесь перед нами так же, как и в приводимом выше тексте о Доме, присутствуют три его уровня: мир природы  («дикий сад»), мир культуры (« полка книг») и над всем этим – Вечность, Крест, осеняющий земной дом. Такая модель Дома  присуща  отечественной  традиции. В древнерусской жизни Дом – это такое земное пространство жизни человека в его основных сферах (семейной, социальной), где человек встречается с Богом. Где в земном и государственном Доме человек, делая земное, не забывает о Вечном.

          Обретение Дома для Пушкина невозможно без реализации еще одного  свойства, присущего человеку. Это память. Те «не смертные чувства», вечные чувства,  которые ему открываются в пространстве Дома, очевидно, по своему определению, связаны с памятью. Вечность и память неразрывны. Но у  Пушкина память «прописывает» своих предков, свой Дом  не только в Вечности, но и в конкретной истории «отеческой державы». Как это происходит? И на этот вопрос, достаточно трудно постижимый для  понимания,  Пушкин дает ясное объяснение:

                                       Два чувства дивно близки нам — 

                                       В них обретает  сердце пищу — 

                                       Любовь к родному пепелищу,

                                       Любовь к отеческим  гробам.

                                         ………………………………

                                        Ведь в них заложено от века 

                                        По воле Бога Самого

                                        Самостоянье человека

                                        Залог величия его. [20]

«По воле Бога Самого», как дар Божий, в человеке  заложены «не смертные» Божии чувства («Гимн пенатам»). В «Двух чувствах …»  поэт говорит об этом более  конкретно: это чувство  любви, которое неразрывно связано  с чувством памяти. Именно не всегда осознанная любовь к не всегда осознанному прошлому развивает нашу память и знание о нем, а развитые память и знания  делают нашу любовь осознанной.  Разве не приходилось нам  порой неосознанно для себя, тянуться к старинным вещам, фотографиям и пытаться узнать о них что-нибудь?  Чувствовать необъяснимое волнение на старых улицах? А потом тоже пытаться узнать, кто когда-то жил в этих домах? Это не про любознательность, вернее, не  только про нее. Это про чувство любви.

Наша современница, талантливый поэт Людмила Кононова описала такой феномен памяти о историческом прошлом у человека конца 20-го века: «и проявится бывшее, золотое, утешное, // И, наверное, лишнее, и так долго болевшее» («Патриотический романс»). Неосознанное прошлое, порой кажущееся «лишним» в нашей, как  бы, осознанной сегодняшней жизни, тем не менее, стучится в нас… требует ответа.

             Так, в Доме Пушкина встречаются прошлое, настоящее и вечное, так  возникает пушкинская «святость обыденного», вытекающая из его онтологии Дома. Земная жизнь в таком  Доме  становится наполнена смыслом. Смыслом служения, любви, памяти  — «не смертных»  чувств. Поэтому быт  преображается, дни оказываются не «пустым сном» (так в «Сказке о царе Салтане» Пушкин характеризует жизнь царя), конкретное, земное встречается с Источником Жизни и становится бытием.      

          Погружаясь в художественный мир Пушкина, мы начинаем понемногу  понимать, как поэт обрел для себя Дом. И как Он вообще может обретаться.  Мы видим и особенность пути  к Нему. Он начинается тогда, когда  человек оказывается способным  видеть в самом себе не только очевидную оболочку, сотканную из стереотипов времени, а  «не смертное» и светлое. «Я вижу некий свет», — говорит пушкинский странник. И этот «некий», еще не понятный Свет дает решимость отказаться  от  ложного  и бесповоротно  совершить побег к своему Дому.

          Выше  мы писали, что  пушкинские строки о Доме («поля, сад, крестьяне, труды поэтические, религия, смерть») — это строки не только запечатлевшие пушкинскую модель Дома, но это строки  и том, в каких условиях этот Дом обретается.  Когда у человека обостряется память?  Душа? Когда он чувствует в себе своих предков и свою связь с Богом? — В природе, в творчестве, «на кладбище родовом». В не городской, а усадебной жизни, неразрывно связанной с природой. В поле, саду, тиши Дома и собственной тишине и сосредоточенности. В посещении родных могил, церкви, которые часто находятся в обозримом пространстве  земного жилища человека и уже этим задают вневременной, вечный, Небесный вектор жизни. 

          В итоге разговор о Доме у нас становится неразрывно связанным с  разговором о том, как человек становится самим собой. Личностью. Как он учится видеть и  «чтить» в самом себе заложенное в нем  величие Божие?  Среди аллей парка, простора полей, тишины храма, «на кладбище родовом, в пространстве, где все дышит Вечностью – в таком Доме человек постигает себя.

           А мы, живущие в 21-м веке? Родившиеся, допустим, в «хрущевке»? С детства не знавшие ни тишины, ни простора? И  даже если у нас теперь есть загородный коттедж, земля, своими очертаниями напоминающие  дворянскую усадьбу,  то навряд ли это будет что-то близкое пушкинскому укладу.

Мы очень далеки от того времени.

                              Господи,

                              Был бы я гончаром

                              Я бы горшки крутил

                              Выводил кувшины 

                              Всяческую посуду

                              С молитвой Тебе на радость.

                              Господи, был бы я пастухом,

                              Я бы ходил за стендом

                              С посохом и сумою,

                               Думая о тебе.

                               Господи, был бы я рыбаком,

                               Плотником,

                               Ну или врачом, хотя бы,

                               Но волей Твоей 

                               Я офисный работник,

                               Менеджер среднего звена.

                               Как мне быть,

                               Как говорить с Тобой? [21]

Эти строки Михаила Кукина именно о нас. Как «менеджеру среднего звена» говорить с Богом? Обрести свое «величие» среди малогабаритных масштабов жизни?  Но и для нашей современной ситуации Пушкин сумел дать свой ответ. 

Чтобы увидеть Свет, открывшийся пушкинскому «страннику»,  нужно учиться видеть, чувствовать этот Свет и этот иной мир. Если хотите, нужно «тренировать» свой глаз, свое ухо, свои чувства, свое сердце, чтобы обрести, перефразируя  Пушкина, “пищу” для сердца. Где? Все в той же природе и той же старине. Только не в современных парках с шашлыками на гриле. И не в роскошно отреставрированных усадьбах, приспособленных  для эстетического и гастрономического потребления и времяпрепровождения  публики. В дикой природе, которая еще дышит воздухом Духа Божиего. В русских полях, в их безграничных просторах. В старинных храмах, где камни несут в себе дыхание древней Руси. В старинных вещах, альбомах, фотографиях. В старых улицах, вдруг зацепивших и притянувших нас чем-то. Не спешить, остановиться, внюхиваться, вслушиваться,  задержать в себе и запомнить этот иной, вдруг открывшийся мир. И запомнить открывшееся в нас (пусть пока только на мгновение) сердце уже «не менеджера среднего звена».

Таковы уроки Пушкина по обретению своего Дома.