«Две войны, мое поколенье, освещали твой страшный путь…»

Это строки из стихотворения А. Ахматовой «De profundis…», посвященного ее поколенью и написанного поэтом в 1944-м году, на исходе Второй мировой войны, когда подводились  определенные итоги  пройденного ее поколением  пути. Две мировые войны, революции, постреволюционная тяжелая, страшная действительность. И как-то это было пережито, достойно вынесено, конечно, далеко не всеми, но именно об этих «не всех» мы поговорим сегодня. Зачем? Чтобы с уважением почтить их память? Да. Но не только. То время, далекое от нас, тем не менее, порой явственно резонирует с современностью. Войны конца ушедшего 20-го века, ломающие прежнюю жизнь 1990-е гг., проблема выбора, ориентации в дезориентированной действительности и выживание в ней и, наконец, сегодняшние дни, полные надежды, напряженной тревоги… Как мы жили и живем в этом? Как живут  наши семьи, если они состоялись и сохранились в этих катаклизмах? Сохранили ли мы себя в этом времени? Вспоминаю в связи с этим слова моей знакомой после поездки на Украину еще в 2007 году: «Психику удалось сохранить». А сегодня речь уже не только об этом. Нам, раздерганным тревогой за родных, друзей, пронизанным болью за Отечество, удается сохранить себя, своих близких? Но все подобное уже было пережито и засвидетельствовано в воспоминаниях, художественной литературе тех, кто смог отстоять  себя и кто написал о тех, кто себя отстояли. Давайте обратимся к их опыту, к их «костылям», не дававшим распасться человеку.

Память. Любовь. Вера

После октябрьского переворота 1917 года тема памяти становится одной из постоянной и значимой в жизни и культуре. С одной стороны, память вместе с церквями, усадьбами, могилами  активно разрушают. А, с другой стороны, происходит противоположное. Память о прошлом своих семей, рода, Отечества пытаются сохранить. Символично, что этим стали заниматься не только представители, говоря словами Цветаевой, «уходящей расы», но и еще совсем молодые люди. Так, будущий выдающийся философ, историк науки, чье богатое научное наследие благодаря стараниям его уже покойной дочери М. В. Зубовой стало постепенно издаваться в начале нашего века, тогда еще юношей в разрушенной голодной Москве начал писать свою семейную хронику. Она кончается гениальными для такого молодого человека словами о памяти, обращенными к читателю, а значит, и к нам: «Помни, что человека от животного отличает дар памяти. В нем — искра бессмертия, победа над змием тления. Пусть же будут эти записки келейным поминовением усопших, а не материалом для холодной статистики и бездушной социологии»[1]. Память здесь осмысляется как «искра бессмертия», а следовательно, как один из вариантов связи человека с Богом, потому что Бог несет бессмертие и побеждает смерть. Такая связь сохраняет историческую память, традицию, поэтому и жанр мемуаров становится так значим не только для русской литературы, но и для человека просто умеющего писать. Всем известны художественные свидетельства М. И. Цветаевой о незабываемом прошлом: Москве, Тарусе, своих родных. К такому же жанру относится и «Лето Господне» И. С. Шмелева, вся проза об ушедшей России И. А. Бунина, написанная им в эмиграции, и многое другое, принадлежащее перу самых разных художников. Но есть и менее известные и  более  частные  воспоминания,  семейные хроники, дневники. Это и записки убиенного   священника  Сергия Сидорова,  тайной монахини Таисии Арцыбушевой, воспоминания матери и дочери Верховцевых, прекрасные воспоминания о. Сергия Дурылина.

Сохранить основы отечественной традиции — этим стремлением была пронизана не только жизнь русской эмиграции, но и жизнь определенного круга людей в советской России. Далеко не все, но рассказывали своим детям о прадедушках, прабабушках, о тех местах, откуда шел их род, где могилы предков, но нам, сегодняшним надо понимать и помнить, что это было опасно и не все  могли   так  рисковать и  собой,  и родными.

Некоторые уже в 1950-е гг. начинали писать свои воспоминания или даже художественные произведения, непосредственно основанные на своих воспоминаниях. Таким образом, например, создается роман «Лебединая песнь» И. Головкиной, внучки композитора Римского-Корсакова. Конечно, такие сохраненные свидетельства эпохи бесценны для следующих поколений. И память, сохранившая прошлое, здесь определяет очень многое в формировании детей, внуков, правнуков.

Но феномен памяти был востребован и в другом, также присущем ему аспекте. Так, А. Ахматова в своем творчестве 1930-х — 1950-х гг. осмысляет сознательно сохраненное человеком свойство помнить даже самое тяжелое, почти невыносимое, от которого хочется забыться и которое хочется забыть. Но помнить об этом — один из способов противостояния распаду личности и возможному безумию человека. (А духовный и психический распад личности было одним из характерных особенностей эпохи. О нем свидетельствуют и разговоры самой А. Ахматовой, например, с Л. К. Чуковский, скрупулезно записываемые последней в период ее тесного общения с поэтом[2], и повесть самой Чуковской «Софья Петровна»[3].) Непосредственно об этом — поэма «Реквием». В ней есть главы, посвященные именно этой теме. Лирическая героиня, переживающая арест сына, на апогее своего страдания ощущает, что у нее больше нет сил нести эту боль и ей хочется забыться:

У меня сегодня много дела,
Надо память до конца убить,
Надо, чтоб душа окаменела…
Надо снова научиться жить.[4]

(курсив мой. — Т.Р.)

Жить с окамененной душой, без любви и без памяти…И забыть страдание сына? Себя? Отсюда  начинается путь в бездну безумия. Об этом — последующие строки поэмы: «Уже безумие крылом души накрыло половину…».

Так, А. Ахматова психологически точно показала, как стремление к облегчению страдания связано с желанием забыть о нем и забыться, и в этом забвении, в этом осознанном стремлении к потере памяти о скорби — начало распада личности. И наоборот, память, пусть и скорбная, тяжелая, сохраняет душу, не дает ей окаменеть и забыть то, что дорого, и соответственно самое себя. Память об ушедших или страдающих сохраняет любовь к ним, а любовь укрепляет и углубляет память.

Те, кто сохранил себя в эту эпоху, не боялись чувствовать и любить. не боялись помнить о страдающих живых и поминать ушедших.[5]

В той же поэме «Реквием» А. Ахматова показывает, что дает человеку силы на такой путь. Поэму заключает глава «Распятие». В ней описывается Крест с распятым Спасителем и стоящие у Креста Божия Матерь, Мария Магдалина и любимый ученик Господа — Иоанн Богослов, апостол любви. Почему поэма о страданиях людей 1930-х гг. кончается именно так? Взгляд на крестные страдания Спасителя помогают человеку остаться у своего креста, помнить, поминать и не распасться духовно, душевно и физически — это ответ на то, как остаться человеком при испытаниях, казалось бы, выше человеческих сил.

Вера в Бога хранила человека на всех уровнях его бытия: духовном, душевном, физическом, что было особенно очевидно в эпоху катаклизмов. Наверное, поэтому в литературе, посвященной Великой отечественной войне, сохранилось об этом масса свидетельств.[6] Д. С. Лихачев писал, что в войну, в голодном блокадном Ленинграде была истинная жизнь, где человек предстал без мишуры, «настоящим»: или героем, или мерзавцем. «Только умирающий от голода живет настоящей жизнью…Все было настоящее. Разверзлись небеса, и в небесах был виден Бог. Его ясно видели хорошие»[7] (курсив мой. — Т. Р.). В книге очерков о детях блокадного Ленинграда С. В. Магаева, сама бывшая таким ребенком, отдельную главу посвятила детской молитве, так ее и назвав. Она пишет не только о детях, но и о взрослых, молящихся сознательно: «Убеждена, что для блокадников христианство было поддержкой и опорой в тяжелых испытаниях»[8]. Так, в детдоме ночью увидев за молитвой свою воспитательницу Варвару Александровну Бушкову, «петербургскую дворянку, религиозную с малых лет, как это и положено русскому человеку»,[9] она сама раньше, как и многие дети, молившаяся стихийно, стала молиться более  осознанно, еще ничего не зная о Боге и составив Ему свою молитву:

Милый-премилый Бог!
Сделайте, пожалуйста, так,
Чтобы кончилась война,
И сын Варсанны, Горгий, (так дети сокращенно звали
Варвару Александровну) вернулся домой.[10]

Конечно, молилась она и за маму.

В этой удивительной книге о детях в блокаду автор пишет и о том, что дети, многие из которых не знали о Христе, вели себя, как настоящие христиане. Большинство документальных рассказов   свидетельствует об этом. «Потребность помогать ближнему выросла из горького блокадного опыта. Без взаимопомощи блокадники бы не смогли выжить»[11], — писала об этом С. В. Магаева. Маленькие дети сберегали крошки хлеба своим умирающим матерям, измученные последней степенью дистрофии, вопреки всем физиологическим законам жили ради младших братьев или сестер. Так, приводится история одиннадцатилетней девочки Оли, она отдавала свой хлеб умирающему пятилетнему брату, таяла на глазах, но продолжала жить, чтобы быть с Сережей. Но он умер раньше ее. «Когда его унесли, она вытянулась на кровати, вздохнула и …тоже умерла. Это была взрослая смерть, исполненная достоинства и сознания выполненного долга…»[12] (курсив мой. — Т.Р.).

И еще один мотив, в разных вариантах проходящий через все повествование о детях и взрослых блокады. Уже в начале книги звучит: «Блокада обездолила многих ленинградцев, вырубила побеги древних российских родов»[13] (курсив мой. — Т.Р.). Обычно, когда вспоминают о блокаде, об этом особо не говорят. Далее в книге этот мотив продолжает свое развитие. Достойно ведут себя дети и взрослые, имеющие за собой старинную отечественную традицию, учившую вере в Бога, любви к Отечеству и достойному поведению. Причем это могут быть и представители не только дворянских сословий. Так,  верующая  мама рассказчицы, научившая ее душевному самообладанию при артобстрелах, бомбежках (как же это трудно и взрослому!) и своим примером показавшая христианское самоотвержение по отношению к другим людям, происходила  из  семьи с крепкими устоями, с  русского Севера,  ее отец был рыбак, а дядя — священник. Она тоже  —  «бывшая», так как за ее спиной  — многовековая  отечественная традиция жизни с Богом.   Умеющая в детдоме всех утешить, тихая светящаяся, как лучик, Люся Филимонова происходила из старинного дворянского рода, из которого выжили только эта девочка и ее сестра. Еще один пример. Застенчивый, деликатный мальчик Денис Давыдов не участвовал в мальчишеских потасовках и только говорил: «Не трогайте меня, пожалуйста. Извините, если я чем-то не прав». Над ним смеялся и обижал его «шпаненок» Ленька, особенно когда Денис потерял свой ремень от брюк. Но вдруг у него появился ремень. «С его лица не сходила торжествующая улыбка победителя, а появившееся чувство собственного достоинства выглядело весьма естественным…»[14]. Он выменял ремень у какого-то из мальчиков на несколько кусков сахара, которые собирал из своего пайка. Так он отстоял свою честь, и больше над ним никто не смеялся. Честь была дороже сахара (в блокаду!). Этот Денис Давыдов был прямым потомком известного героя 1812 года Дениса Давыдова.

За плечами этих детей стояли их «бывшие» родители[15] , их традиции, та самая родовая память, от которой в эпоху гонений на нее в семье не отказались и сумели привить детям «самостоянье человека» (Пушкин). Когда пишут о блокаде, то отдельно об этом опыте «бывших», дореволюционных людей  и их детей  практически не говорят.

Так, вера в Бога, память о прошлом и любовь — были три «кита», на которых держался человек.

Дружба. Общение. Слово

Как это ни странно, но в 1920-е — 1950-е гг., время тяжелое и сложное, люди общались друг с другом несопоставимо больше и глубже, чем сейчас. Они дорожили старыми друзьями и связями и не теряли их, несмотря на то, что жизнь могла разнести людей в разные концы света. Писали друг другу из ссылок и лагерей, навещали друг друга тогда, когда это было физически  возможно. Друзья хранили порученные им от оказавшихся в лагерях ценные вещи, документы, книги. Так, вернувшаяся из ссылки в Ленинград вдова расстрелянного поэта Б. Лившица Екатерина Константиновна нашла свои вещи сохраненными ее другом. Живя в одном городе, близкие по духу люди собирались вместе, могли быть приглашаемы на чтение литературных сочинений — так, например, Б. Пастернак читал своим друзьям главы из «Доктора Живаго». Иногда рукописи произведений были напечатаны на машинке и давались для ознакомления  близкому кругу лиц: так в конце 1950-х гг. было с романом И. В. Головкиной «Лебединая песнь».

Феномен общения друг с другом в такие тяжелые годы и в таких тяжелых условиях. Почему люди стремились сохранять дружеские связи? Это было также одним из вариантом сохранения самих себя. Господь заповедал людям общение с Собой и друг другом. И в 1920-е — 1950-е гг. такое общение не за богатым столом, а вокруг, может быть, и пустого стола сохраняло друг друга. Это было и на расстоянии. Так, например, Е. К. Лившиц, потерявшая мужа, отца, единственного сына не замкнулась в себе, а регулярно писала из лагеря во время войны в эвакуацию своей приятельнице по Ленинграду художнице О. Н. Арбениной. И при этом поддерживала ее. В ее  письмах оживали ушедшие, все дорогое, они несли в себе «вечную память» и в этом смысле победу над смертью[16]. Этих людей спасала «души высокая свобода, что дружбою наречена» (А. Ахматова). Наверное, сейчас уже трудно представить такие отношения. Наши сердца как-то устают от темпа жизни, от потока информации, от самих себя. Мы мало общаемся. А их сердца почему-то не уставали от лагерной жизни, не каменели от потерь. Я еще застала свою прабабушку, которая, потеряв многое, очень любила гостей, имела в 85–87 лет сияющие, открытые глаза и была очень гостеприимна. А по рассказам моей мамы, когда во время войны к ним кто-нибудь заходил, она придвигала блюдце с сухариками и с радостью по отношению к пришедшему говорила: «Вы угощайтесь, угощайтесь…». Такое отношение к людям сохраняло и душевно, и физически. Прабабушка и прожила долго, читала без очков и умерла в полном рассудке, что в сегодняшней благополучной жизни для людей преклонного возраста уже становится не совсем характерно.

Это человеческое общение имело разные формы. Оно могло быть выражено и в поступках — поделиться едой, послать посылку в лагерь и т.п. Но и через Слово. Через разговор, письма, наконец, написанные воспоминания для своих детей (монахиня Таисия Арцыбушева), через стихи, романы. Через обращение к Слову, этому дару Божиему человеку. Как много и в разных формах тогда еще писали не только профессиональные писатели. Дети вели дневники. В самых страшных обстоятельствах своей маленькой жизни. Это всему миру известные записи в блокадном Ленинграде Тани Савичевой, дневник умирающего от голода в том же Ленинграде мальчика Юры Рябинкина из «Блокадной книги» Д. Гранина и А. Адамовича. На Слово опирались не только таланты, порой это было интуитивно, особенно в случае с детьми. Слово соединяло с миром и Богом. Слово выводило и из духовного, и из физического одиночества даже тогда, когда, казалось бы, никого уже не было рядом. (Высшее общение через Слово было обращение к Богу через молитву, о чем мы уже писали выше). В этом смысле объясним феномен дневников, писем, стихов, написанных  на краю жизни и смерти или в глубоком горе. Человеку бывает необходимо делиться страданием. Вспомним, что Господу, когда Он шел на Голгофу, помог нести Его Крест Симон Киринеянин. Это произошло не потому, что Господь Иисус Христос не донес бы Свой Крест Сам, но для того, чтобы показать человеку один из вариантов облегчения его возможных страданий через помощь  другого.  Кроме того, человеческой природе духовно и психологически верно при горе не погружаться в него, а расширять свое пространство сердца, в котором место будет не только для скорби, но и для Бога, и для других людей. Слово о себе — своеобразная попытка такого преодоления своего состояния и попытка общения если не с настоящим, то хотя бы с будущим собеседником. Запись Юры Рябинкина, Ленинград, конец октября 1941 года: «Мама сейчас говорит, что дневник сейчас не время вести. А я вести его буду. Не придется мне перечитывать его, перечитает  кто-нибудь другой, узнает, что за человек был такой на свете — Рябинкин Юра…»[17].

Так, диалог с миром и Богом, Общение в высоком смысле этого слова давали выход душе из скорби и сохраняли ее на краю жизни и смерти, в крайних точках горя и одиночества.

Дело

На краю смерти люди писали письма, дневники. На краю смерти занимались наукой, искусством. Д. С. Лихачев вспоминает, как умирающий ученый, исследователь древнерусской литературы, Пушкина, Гоголя, Достоевского В. Л. Комарович непосредственно перед смертью писал о Николе Заразском.[18] И, по свидетельству Лихачева, это была полноценная научная работа. Приведу здесь еще один сюжет из воспоминаний художницы Е. О. Марттилы. К началу войны ей было 17 лет, в Ленинграде она закончила среднюю художественную школу при Академии художеств, во время блокады была добровольцем сандружины. Фрагмент своей блокадной летописи запечатленной в рисунках,[19]она назвала «Автопортрет перед смертью». К февралю 1942 года силы девушки были истощены. В один из вечеров она почувствовала, что наступающая ночь для нее будет последней, и если она ляжет, то уже не встанет. «Я чувствовала, что умираю, но сдаваться не хотела. Я взяла лист бумаги, кисть, и, увидев себя в маленьком зеркальце, решила рисовать то, что вижу — лишь бы рисовать. Коптилка слабо мерцала, а я уже увлеклась и не хотела думать о смерти. Пока я водила кистью, прошла ночь… Настало утро, которое я не чаяла увидеть. Я преодолела смерть. Я не подчинилась приказу Гитлера — уморить всех ленинградцев. Я победила. Мне было 18 лет»[20] (курсив мой. — Т.Р.).

О чем свидетельствуют эти факты? Человек может не поддаться отчаянию и даже победить смерть, как это было с юной художницей, если у него есть любимое дело, которому он отдается. Если есть на что переключить себя. Многие талантливые и не талантливые писали в стол дневники, рассказы, стихи. Рисовали. Сохраняли научные архивы, памятники культуры. Занимались тем, что выше страха тюрьмы, войны, голода. Старшее поколение передало младшим традицию жить в культуре, науке, и младшие пытались так жить. И это спасало.

*******

    Вот мы и закрыли последнюю страницу нашей книги памяти об ушедших поколениях и, наверное, теперь  сможем ответить на вопрос: как они выжили?

Это были люди, за спиной которых стояли их семьи, прошлое их рода, и шире – Отечества, народа. Над собой они видели разверзшиеся небеса и Господа, покрывающего их Своей любовью. Они сохраняли человеческие связи, и, наконец, когда рядом не оставалось близких, они через Слово обращались к нам, «дальним» и преодолевали одиночество. На краю смерти они могли победить отчаяние, страх, «переключив» себя на то, что может отвлечь. А в таких ситуациях это должно быть что-то  настоящее.  Не голодные мечты о еде, не пасьянс,  а истинно важное дело: оно должно востребовать работу  мысли, сердца. Помощь другому человеку, творчество, наука – это уводило от смерти в жизнь.

Таким образом,  люди, замученные жизнью, тревогой за родных и близких, голодом, бедностью, оставались богатыми своими связями с миром истинных ценностей: веры, любви к другим, общения, культуры. Наверное, нам сегодняшним надо учиться у ушедших этой полноте связей. В горе, страданиях они были не одни: за ними стояли многовековая духовная традиция, вера и культура. Их собеседниками были Пушкин, Лермонтов, Тютчев,  Диккенс (характерно, что многие дети во время войны читали именно его. Так, моя 13-летняя мама и не только она, конечно,  во время войны прочла всего Диккенса). И эти люди не распались.

Сейчас двери в прошлое – и  в историю, и в культуру, и в христианскую  жизнь – у нас открыты. За это не сажают в тюрьмы, не ссылают, не лишают работы. Нам все можно. Осталось только оторваться от наших гаджетов, от нашей порой  рассеянной на пустое жизни и войти в эти двери.