Феномен странников как часть “домашней” жизни дореволюционной России

Дом и странствие

«Странники русской земли» — такими словами определил священник Сергий Сидоров явление характерное для отечественной традиции. Это люди, стремящиеся как можно ближе соприкоснуться со святыми местами, идущие к ним с молитвой, их путь исполнен трудностей, ограничений, порой — отказа от всего материального. Их образ жизни — постоянная дорога от одного святого места к другому. И что парадоксально — русский Дом, русское сознание оказываются постоянно связаны с таким русским странствием и с таким русским странником. Удивительно, но это так. Почему? Мы уже писали о том, что модель Дома отечественной традиции — это не только стены, не только жилище. Это особое место, где человек встречается с Богом и обретает самого себя, как писал Пушкин в «Гимне пенатам». А встреча с Богом подразумевает открытость стен Дома души и Дома земного высшему, Небесному миру, и эта встреча всегда будет сопрягаться с движением к Нему, а следовательно, и с дорогой. Такому Дому органичен характер пути русских странников.

И еще одна конкретная причина предопределила единство Дома и странника. Это, конечно, слова Спасителя о принятии страждущих, больных, обездоленных. В «страннике убогом» простые и не простые российские люди видели «помазуемых Богом» за их несение креста лишений, страданий… Об этом прекрасно писал Есенин:

И в каждом страннике убогом

Я вызнавать пойду с тоской

Не помазуемый ли Богом

Стучит берестяной клюкой. [1]

Итак, Дом, открытый Богу, Дом, устроенный по Божиим заповедям, не только пристанище, но это такое гнездо, которое открывает человеку путь к Небу и вбирает в себя дорогу и странников. Как это выразилось в русской жизни, и всех ли без разбора идущих по дороге с радостью и почетом принимали у себя — попытаемся разобраться.

«— Москва! Какой огромный странноприимный Дом!»: странноприимство как часть домашнего уклада

Эти строки Цветаевой о Москве как символе национального домостроения непосредственно относятся к образу российского Дома. Мы знаем, что странноприимство было характерно для традиционного уклада как купеческих, так и дворянских семей, и это, в определенной степени, запечатлела русская литература.

Так, в «Войне и мире» Толстой показывает феномен странноприимства в типично русском дворянском гнезде. В закрытом мире имения старого князя Болконского есть одна открытая для странников дверь. Это «дверь» княжны Марьи. Как говорит князь Андрей, единственное, в чем она не слушается отца — в принятии странников. Толстой показывает комнату княжны, где собираются Божьи люди, княжна Марья угощает их, и Толстой при этом показывает, что для них правда Божия дороже чаепития. Когда князь Андрей начинает смеяться над рассказами о чудесах от иконы Божией Матери «Печерская», странница Пелагеюшка собирается уйти из этого дома, хоть, по-человечески, не хочется уходить ни от угощения, ни от приюта: «Она встала и, чуть не плача, стала собирать свою сумочку. Ей, видно, было и страшно, и стыдно, что она пользовалась благодеяниями в доме, где могли говорить это, и жалко, что надо было теперь лишиться благодеяний этого дома» [2].

Перед нами — не гостья, пришедшая посидеть за столом в досужих разговорах. Гости — это не про странников. И это не нищая просительница, которую принимают по закону милости. Странники собраны княжной Марьей не только для того, чтобы дать им пищу и кров, но и для того, чтобы можно было поговорить о духовном мире, узнать о святых местах, разомкнуть земное пространство Дома навстречу дороге к Богу, о которой рассказывают Божьи люди. «Никто, кроме этих презренных Божьих людей, которые с сумками за плечами приходят ко мне с заднего крыльца», — говорит княжна Марья, — никто не понял мимолетность земной жизни. «Оставить семью, родину, все заботы о мирских благах для того, чтобы, не прилепляясь ни к чему, ходить в посконном рубище, под чужим именем с места на место, не делая вреда людям и молясь за них, молясь и за тех, которые гонят, и за тех, которые покровительствуют: выше этой истины нет истины и жизни!» [3]. Эти слова княжны Марьи не только свидетельствуют о ее точном понимании духовного подвига странников, но и объясняют нам мотивы ее странноприимства: это не только исполнение закона милости, но и стремление приобщить свою устроенную домашнюю жизнь к жизни странников, идущих к Богу. Примечательно, что разговоры со страницей Федосьюшкой изменяют жизнь княжны Марьи настолько, что она сама теперь стремится к подвигу странничества: «В воображении своем она уже видела себя с Федосьюшкой в грубом рубище, шагающею с палочкой и котомочкой по пыльной дороге, направляя свое странствие без зависти…от угодников к угодникам…» [4]. Так, странноприимцы дают кров страннику и получают от них при этом духовное общение, что возвышает душу от рутинных дел и не дает ей закоснеть в них. Одухотворенный Дом стремится к Божьим людям. Поэтому даже деспотичный старый князь Болконский никак не мог запретить своей послушной дочери принимать у себя Божьих людей.

Духовная жажда в Домах, устремленных к Небу, (а таковой была идеальная модель Дома), утолялась, в частности, и общением со странными людьми. И запрет на это положить было трудно.

«Иди дорогами земными к небесному пути»:

кто же они — эти странные люди?

Божьи люди, странные люди, как еще их называли, — кто они? Почему в русских домах за честь считалось принять такого странника? И почему сейчас мы не открываем своих дверей, ломящимся или просто стучащим туда современным «странникам»? Имеющий дом и бездомный — это типичная оппозиция нашего времени и нашего европейского (и не только европейского) топоса. У всех ли огрубели сердца? Почему тогда — двери открывали, сейчас закрывают? Для ответа для этого насущного вопроса наших дней, надо понять, кого принимали у себя в Домах люди главных сословий России — купечество, дворянство, крестьянство? И каждый ли стучащий к нам — странник, человек Божий?

Священник Сергий Сидоров [5] в своей работе «О странниках русской земли» [6] подробно исследовал такой феномен русской жизни, и в этом сложном, многообразном явлении он выделил его основные черты. Это люди, идущие поклониться святым местам, но, в отличие от паломников, их путь к святыням становится их образом жизни. При этом хронотоп их дороги определяется молитвой, странник «идет с именем Божиим по дороге». [7]

Очень показателен рассказ одного странника, который приводит о. Сергий. На его вопрос, как он сделался странником, тот рассказал: «Схоронил жену — угорела она. В тоску впал. Ну и как-то вечером вижу: очень светел Путь Млечный. И слышу как бы от сердца голос: иди дорогами земными к Небесному пути. Я и понял, что надо идти в странствие…» [8]. 

Земной путь странников к Небесному пути, путь с молитвой (примечательно, что этот странник был неграмотен, но молитвы знал наизусть, и шел с ними по русским дорогам) обладал еще одной особенностью: молитва странников освящала не только сердца тех, с кем он мог встретиться, но и российские просторы, по которым он шел. Не случайно странники были так чутки к окружающей природе. «Они вносили в свой подвиг черты радости и света в восприятии мира. Они видели черты вечности мира, те его стороны, которые будут гореть вечно в обновленной вторым пришествием вселенной. Эти черты сияют в молитве, в освященной вселенной святыми словами имени Божия» [9].

При этом и сама дорога помогала молиться. Она уводила от насиженных мест, земного уюта и земной суеты и оставляла человека наедине с Божиим миром, с его горизонталью земли и вертикалью неба. (Интересно, что в наше время это вечное качество дороги, почувствовал всем известный Б. Окуджава, выросший в иной, советской традиции: 

 Все слабее запах очага и дыма, молока и хлеба,

 Где-то под ногами да над головами лишь земля и небо…).

Странники могли иметь духовников, руководивших их жизнью. Они и сами могли быть духовниками. Священник Сергий Сидоров пишет: «У двух замечательных старцев Оптиной пустыни, Макария и Амвросия, были духовниками таинственные странники, изредка появляющиеся в Оптиной. Покойный батюшка отец Анатолий говорил мне, что отец Амвросий (всеми почитаемый и известный ныне св. Амвросий Оптинский, прим. Т. Р.), бывало, как завидит странника, в ноги ему кланялся и по тайности долго с ним беседовал» [10].

После октябрьского революционного переворота 1917-го года подвиг странничества стал особым. Священник Сергий Сидоров приводит рассказ одного из странников — знаменитого Филиппушки. Ему было видение, ужаснувшее его, — огненный столп. После этого он долго молился и услышал на молитве следующие слова: «…столп этот — образ последних дней мира. Тогда все сделаются странниками и будут ходить по дебрям и дорогам, не зная, где главу приклонить. И как некогда Израилю, дан будет верным столп огненный, указующий им путь» [11].

Во время страшных катаклизмов 20-го века, разрушения домов, церквей, монастырей странники становятся одними из хранителей святости русской жизни. Среди них было немало монахов и монахинь, священников, лишившихся своих монастырей, церквей. «Тайный, видимый только для верующих крестный ход движется сейчас по городам, селам, лесам и полям нашей родины» [12], — писал в то время священник Сергий Сидоров, сам до крестной смерти пострадавший за Христа (расстрелян 27 сентября 1937 года в день Воздвижения Креста Господня).

Что так привлекло его к теме странничества? К живому личному общению со странниками? Он сидел в тюрьме, лагере, но странником не был. У него были любимые жена, дети. Очевидно понятие странничества помимо конкретно-исторического значения имеет более общее, духовное. Какое?

 

«Все мы странники и пришельцы есмы на земли» ( Пс. 118, 19), «не имамы бо зде пребывающаго града, но грядущаго взыскуем»( Евр. 13, 14)

«Странники мы все здесь на земле, одинокие странники, пришедшие в мир на временные страдания, скорби и труды… Шествуем тихо в Вечность. Ждем возвращения в лоно Отчей Любви… Как благ и милостив Господь, ожидающий нас в конце этого пути» (старец Николай Гурьянов). Из этих слов удивительного старца нашего времени отца Николая очевидно то, что чувство странника присуще природе человека, стремящегося к своему Творцу.

Это общечеловеческое и одновременно очень русское качество отразилось и в отечественной литературе. Так, у Пушкина это становится очевидным в его еще раннем стихотворении «Узник». Стремление «туда, где за тучей белеет гора» выражает стремление души от земли к небу и связано с духовным смыслом пути странника в Небесное Отечество. Дальнейшее развитие этой темы в творчестве поэта явно свидетельствует об этом. Так, в «Монастыре на Казбеке» «туда» уже обретает более конкретное наполнение: «Туда б, в заоблачную келью, // в соседство Бога скрыться мне». 

В романе И.А. Гончарова «Обломов» автор создает идеальную модель Дома — Ольги и Штольца. Он открыт дороге, и это символично. Хозяйка Дома до конца не успокаивается в нем и стремится вперед. Куда? Она сама этого не осознает, однако в этом стремлении автор выразил трудноуловимое стремление «туда», близкое пушкинскому.

Перед нами — открывающийся путь странника, но, заметим, не скитальца. (Образ романтического скитальца — образ человека, чей путь — без цели. Так, в «Герое нашего времени» Лермонтова эти бесцельные скитания Печорина выражает особая композиция сюжета: рассказ о нем ведется не с начала, а примерно с конца описываемых событий, потому что дорога героя не имеет цели, и ее начала и концы перепутаны.)

Смутное движение души главной героини «туда» неожиданно явлено и в рассказе Горького «Мальва». Думается, и сам автор до конца не понимает, куда стремится эта простая, ведущая далеко не аскетический образ жизни женщина. Но в руках ее одно из популярных житий русского народа — «Житие Алексия, Человека Божиего», святого, оставившего дом, родителей, невесту, ставшего странником…

В первой половине 20-го века, эпохе насаждающей атеизм, образ пути «туда… в соседство Бога», как это ни парадоксально, становится особо значимым и актуальным. Если в дворянском, крестьянском, купеческом укладах 19-го — нач. 20-го в. человеку, стремящемуся к Богу, надо было ограничивать себя в земном (устроенном и сложившемся быте, удобствах, покое…), то после революционных переворотов, войн многим ограничивать себя особо было не в чем. «Лишь земля да небо» и обращение за помощью к Богу, Матери Божией, святым за покровом и защитой — такой становится жизнь. Она принимает очертания той жизни, о которой писал Пушкин — «в соседстве с Богом». Путь души становится путем странников в «лоно Отчей Любви» к Небесному Дому. 

В отечественном сознании перед революцией с новой силой востребовано сказание о граде Китеже. Как писал С. Н. Дурылин, его третья версия становится наиболее актуальной. По ней, Китеж – град, невидимый в земном измерении, но в небесном мире он существует. Увидеть его могут люди, духовно подготовленные к этому, странники, отказавшиеся от всего земного, очистившиеся духовно [13].

Странник, идущий к граду Китежу, — один из символичных образов русской литературы постреволюционного периода. Так, в «Путем всея земли» А. Ахматова называет себя «китежанкой». С этого образа начинается и заканчивается произведение. Поэт показывает, что все дорогое ему на земле, все, что может быть связано с образом Дома, потеряно, вечным остается град Китеж — Дом Небесный. Дорога к Нему — путь «китежанки» [14]. Незадолго до смерти Ахматова напишет:

И кажется совсем не трудной,

Белея в чаще изумрудной,

Дорога не скажу куда [15].

Ахматова так же, как и священник Сергий Сидоров, не была страницей в прямом смысле слова. Более того, это поэт, сращенный с конкретным петербургским топосом. Ее облик статуарен и статичен. Поэт, который с иронической грустью о себе и своем положении говорит, что пролежала на диване. (Имеется в виду постреволюционный период ее жизни.) Но одновременно это странница, «китежанка». 

     Так, странник — это состояние души, устремленной к Богу. Такое устроение жизни распространяется и на устроение Дома. Поэтому в самой его идее заложена идея открытых дверей к Небу и людям, идущим таким путем. Дом не только защищает, сохраняет, но и выводит «туда…в соседство Бога».

И последнее. Открытые двери Дома… Куда? Кому? Странникам? — Да. Но где они? В свое время с романтической готовностью Цветаева написала: 

Согреть чужому ужин — 

Жилье свое спалю. 

         (Курсив мой — Т.Р.)

Впустить чужого и спалить свой Дом — это не про открытые двери Дома. Это про «мировой пожар», описанный Блоком в поэме «Двенадцать». Страшный опыт этой открытости мы уже пережили.

Как и кому открывать свои Дома? Самих себя? Очевидно, что не тем, кто принесет разорение души, тела, Дома. Это не те странники, о которых мы писали.