Ксения Алферова – актриса и режиссер, мама и руководитель фонда «Я есть» — фонда помощи людям с особенностями развития. А еще Ксения устраивает в театрах Москвы Литературные посиделки, на которых перед аудиторией детей и взрослых оживляет русских писателей и поэтов, вдохновляет на изучение и перечитывание классики.
Для проекта «В поисках утраченного ковчега» Ксения рассказала о своем опыте материнства, о том, что такое женское достоинство в традиционном его понимании, о милосердии, и конечно о нашей классике.
Кто такая женщина в современном мире, что мы утратили, что мы еще можем спасти?
Анастасия Андреевская, создатель и руководитель проекта «В поисках утраченного ковчега» и Анна Леонтьева, автор и ведущая Радио Вера.
МАТЕРИНСТВО
Анастасия: Глубокая проблема в современном обществе для молодых девушек: как современным девушкам в этом мире, где уже нет понятия, что такое добро и зло – как противостоять этому злу? Как выстраивать свою женственность, как выстраивать отношения? В чем ей может помочь семья? Как оградить девочку, девушку от неправильных поступков? Как сделать так, чтобы ребенок остался в лоне церкви?
Есть такая тема в интернете «Детские письма к Богу», очень трогательная. Прочитала письмо одной маленькой девочки: «Господи, я люблю тебя не только в храме». Видимо она имела ввиду взрослых, которые в храме одни, а в жизни совсем другие… У меня духовник чудесный, отец Алексей Потокин, он говорит, что вообще Христос пришёл к разбойникам, а не к «хорошим» людям. А есть такие «правильные хорошие люди», они так правильно живут, по закону всё делают, и выглядят хорошо, и лепту свою вносят, и акафисты читают – но как будто бы это всё формализмом очень сильно попахивает…
Вот ты и в храм ходишь, и цитируешь каких-то святых направо и налево, бороды отращиваешь, или в длинной юбке ходишь – а у тебя происходит подмена, тебе кто-то нашёптывает всё время, что ты весь такой правильный, дети у тебя по очереди каждый день молитвы читают. Очень опасно впадать в такое «хорошее» состояние, а детей — передавить. Я просто знаю, что с такими детьми происходит после. Маленькие детки с удовольствием идут в церковь, а в подростковом возрасте… у них это вызывает дикий протест, и они начинают какие-то вещи делать, которые сами понимают, что, наверное, не стоит, но остановиться уже им сложно. Вопрос не к детям, а ко взрослым!
Я не о том, что я такая мудрая мама, но я привыкла прислушиваться, мне повезло: наверное, у меня ангел-хранитель, который мне всё время что-то нашёптывает. У меня ребёнку восемнадцать лет. В младенчестве и я её носила на причастие. А потом она выросла. А у меня бывают моменты: не хочется вставать рано в воскресенье, хочется поспать, работаешь много, и это единственный день выспаться. И иногда ты себе говоришь: «Сегодня я, пожалуй, посплю, в конце концов, ничего страшного не случится». И я помню, в такой момент Дуня, которая привыкла, что у неё в церкви уже своя компания, друзья – рано утром воскресенья уже готовая, в платье, стучит в дверь: «А что, мы не идём сегодня?». Пришлось встать, одеться и пойти!
До Дуни у нас было два ребёнка, которых мы потеряли… После таких трагедий ты какие-то вещи начинаешь ценить. К приходу в этот мир Дуни я точно знала, что Господь даёт мне абсолютно совершенного человека, Он его сделал таким – из меня, из её папы и ещё из чего-то, что в неё вложили. И мне вот это дали! Я понимала, что моя основная задача как родителя – не испортить. Это моя большая ответственность. Но не в том смысле, что я буду над ней трястись. Я должна за ней наблюдать. Моя задача дать ей всё, что я могу, чтобы развить и проявить какие-то её таланты и способности, её направить.
Ну вот я направляла-направляла, но была у меня тайная мечта – чтобы она стала архитектором. Я подозревала где-то внутри, интуитивно, что может быть не так. Для меня самое страшное было, что она пойдет в театральный. Но я сама с собой договорилась с самого начала, сама с собой разговаривала (как ненормальная!), писала в дневник: моя основная задача – держать себя в руках и с ее выбором согласиться, как бы мне не было тяжко. Ее выбор был прекрасный, на мой взгляд, я не буду сейчас озвучивать, пока она не поступила… Я думаю, у неё есть свой ангел-хранитель, он ей что-то нашёптывает, она про себя что-то знает, чего я не знаю. Я точно не буду вмешиваться, потому что я могу просто навредить. Я вижу ее по-своему, а там, Наверху видят и ее, всё и сразу, и как оно это потом будет… Это про то самое уважение.
Я ей верю. Мы с ней много разговаривали. Я за ней очень внимательно наблюдаю. Я понимаю, какая она, что ей лучше, что хуже. И в какой-то момент мы с ней договорились, я говорю: «Дунь, давай договоримся: раз в месяц ты будешь ходить в церковь причащаться, это важно.». Я не требую, чтобы она стояла, она высокая, и в подростковом возрасте тяжело стоять, да и на голодный желудок прийти. И если правило ко Причастию в этом возрасте заставить читать целиком – она вообще откажется на литургию ходить. Я включала в машине молитвы сначала, чтобы она просто слушала. А потом вдруг наступил день, когда мы садимся утром в машину, и я спрашиваю: «Тебе с какого момента включить?», она говорит: «Я прочитала.». Я прям ушам не поверила: «В смысле, все прочитала?!», она говорит: «Да».
Дочь знает, что я ей верю. Я знаю, что когда есть хорошая закваска в человеке, ему можно верить. Для неё слова о Боге – не пустые, живые, у неё есть её живое к Нему отношение. У меня была главная задача, чтобы мы с ней разговаривали. Я по себе служу: я знаю, что когда мне верят, я не сделаю ничего плохого. Для меня знание, что мама мне верит, «стопом» было большим, чем если бы мне запретили. Вы не можете всё проконтролировать. Господь Бог нас не контролирует, он нам даёт право выбора. Просто родителю это очень сложно. Особенно родителю девочки. Например, мальчик появился, которому она нравится. Я бегу к духовнику: «Отец Алексей, давайте я приведу его к вам исповедоваться, чтобы всё было у нас под контролем!». Он очень веселится по этому поводу, говорит: «Да-да, мы всё с вами проконтролируем!».
Вот что интересно. У моей мамы есть такое выражение: «Я тебе наговариваю!» То есть она таким потоком что-нибудь говорит, а это потом всплывает у меня!.. И я помню, что тоже «наговаривала»: что-то важное для меня, говорила, говорила — «где-нибудь прорастёт». И потом проходят годы – и ты вдруг сидишь и слышишь: ребёнок разговаривает со своей подружкой, и говорит ей то, что я ей когда-то давно говорила, практически слово в слово. То есть она это присвоила.
Мой духовник отец Алексей Потокин говорит: «Ксения, если вы мои мысли присвоили, и с ними согласились – они стали вашими. Не ссылайтесь на меня, вы можете смело от себя это говорить». Это так и работает: человек присваивает, и дальше это становится его мыслью. Я разговаривала с одной взрослой мудрой женщиной, и говорю: «Я не помню, как мне мама или бабушка рассказывали, как важно женщине иметь чувство достоинства, дистанцию держать. Как дочери про это рассказать?» У меня была мама, была бабушка, была тётя — женщины, среди которых я жила. И я так или иначе переняла их пример. Вот эта мудрая женщина мне и ответила: «Это же ваша дочка. У неё есть вы, бабушка, прабабушка – всё передаётся таким образом.» Можно говорить сколько угодно, но если родитель так не живёт – всё это уходит в песок. Я наблюдаю, как Дуня спокойно выстраивает отношения, с каким чувством собственного достоинства, именно девичьего, не суетится. И это – продолжение нашего женского пути!
Анна: Как не потерять контакт в один из самых сложных периодов – в подростковом возрасте ребенка? Как сохранить доверие? Не ломать, но и сохранить авторитет?
Проблема у родителей – принять переходный период своего чада. Ребёнок тебе всем своим поведением говорит: «Я другой, я не такой. Не такой как ты. И вообще как все люди!» Это вызывает раздражение. Я помню, как раздражалась-раздражалась про себя, а потом думаю: «Госпожа Ксения, проблема-то не ребёнка, а моя!». Как только я поменяла своё отношение к ней, перестала внутренне сопротивляться ей, я видела, как паттерны привычные сломались. В такой переломный период мы поехали с ней вдвоём в Крым, и я заново познакомилась с девочкой… Мы вместе занимались кайтингом, такая движуха у нас была вместе. До этого бывало я в машине начинала ее воспитывать, пользуясь тем, что мы едем в замкнутом пространстве. А когда я перестала, и стала просто слушать её – по прошествии какого-то времени она сама приходит, задает вопросы.. ей же тоже охота поговорить! И тогда ты себе говоришь: «Спокойно, главное не воспитывать, сейчас Крылова выключим!».
Сейчас только и делают, что какие-то претензии родителям предъявляют бесконечные, детские травмы внутри себя ищут. Единственное, что я должна сказать своей маме и папе – это поклониться до земли, сказать: «Спасибо большое, что я здесь. Я есть, и я здесь».
У меня всё равно был период претензий. Но слава богу, у меня это было до того, как это стало модным в смысле психологии. Если бы меня в этом подкрепили и укрепили… Я помню мою маму, как я что-то пыталась выяснить у неё, кажется, что она недостаточно времени со мной проводит… Помню, она стояла в дверях кухни, потом развернулась и посмотрела на меня с таким сочувствием, и сказала: «Ксения! Просто живи! Уже живи, ты же время тратишь на то, что это всё раскапываешь, а жизнь-то проходит!».
МИЛОСЕРДИЕ
Анна: Вы соучредитель фонда «Я есть!» — фонда помощи людям с особенностями развития. Что вам дает эта деятельность? Как вы общаетесь с особенными людьми и их родителями?
Мы часто стараемся переделать своего ближнего. Меня многому научил наш фонд «Я есть». Мы занимаемся детьми с ментальными особенностями, то есть с синдромом дауна, с аутизмом, с ДЦП… Если обычного ребёнка, если сильно постараться, можно переделать – хотя ни к чему хорошему на самом деле это не приведёт — то особенного никак. Это данность, он такой. Ты либо принимаешь это, либо ты всю жизнь страдаешь, потому что переделать точно ничего не сможешь. За особенностью может быть скрыт талант этого человека. Чем человек талантливее, тем он страннее, и точно выбивается из всех правил. Часто наши поэты или писатели казались людям особенными, странными. Такой сильный дар Бог дал этим людям. И что важно – дал им таких мам и пап, какие были им нужны Мама Набокова, дворянская мама — очень много тратила времени на детей, и она в нем сразу увидела особенности, и взращивала их в будущем писателе сознательно!Например цветное восприятие мира — то, что потом было так удивительно в его таланте.
Меня учат родители особенных детей. Те родители, которые понимают, что их дети прекрасны — они прямо просветленные. У Бога нет «сломанных людей», я терпеть не могу слово «инвалид», ну потому что invalid на английском языке это же «не кондиция»… Так пишут в технических сопровождениях к чайникам или еще какой технике: «invalid» — сломанный, некондиционный. Но я убеждена, что у Бога так не может быть. Человек такой, каким он должен был быть, и он приходит именно в ту семью, в которой он нужен.
На рождение особенного человека по-разному порой реагируют папа и мама. Папа либо принимает такого ребенка с самого начала — либо уходит. Особенно часто — от детей с ДЦП ли с аутизмом. А вот, например, с синдромом Дауна папы вообще не понимают: а что не так? В этом случае как правило больше мамы мучаются, им кажется, что они что-то не то родили, им так объясняют в роддоме. А папы этого вообще не понимают: руки, ноги — всё на месте, улыбается, обнимает, целует тебя бесконечно, им наоборот это очень нравится, папам — такой комочек любви появился дома. А вот мамы очень часто не могут никак с этим смириться, и это выливается в то, что мама начинает очень плотно ребенком заниматься – что со стороны кажется «ну хорошо же»: и скрипка, и шахматы, и пятое, и десятое – а на самом деле доказывает всем и каждому, что он ещё лучше, чем обычный ребенок. Тяжёлое зрелище. Она, может быть, прекрасно выглядит, но внутри это нервная спазмированная женщина, которая со всём миром борется.
В особенного ребенка включена вся семья… То есть такие дети часто объединяют семью. Я спрашивала таких родителей: «Что вам нужно от общества?» — на что они отвечают: «Ничего, просто не надо нас разглядывать». Или: «Ничего, просто улыбнитесь нам».
Когда особенный человек улыбается – будто не лампочка, а солнце загорается в нем! И если уж вы попали в обаяние этого человека — вы на крючке любви! Мы зажаты, закрыты, всего боимся, а у них особенная энергия, и если вы в ответ им улыбнетесь – то всё, вы в хорошем смысле на крючке. Ваша душа откроется…
ДОСТОИНСТВО
Анастасия: Где мы можем еще увидеть примеры аристократизма в семье? В чем он состоит? Как воспитать чувство собственного достоинство в детях?
Вот здесь все наши классики и все наши великие поэты и писатели, все без исключения, нам в помощь. У них разное воспитание, разные родители, вот Чехов вырос в очень своеобразной, мягко скажем, в смысле воспитания семье. Там и побои были…
Наши классики очень трепетно относились к теме человеческого достоинства. Не столько по отношению к себе: они никогда не допускали и очень болезненно всегда относились к проявлению любого унижению человеческого достоинства при них. Неважно, кто это: дворник, официант, друг, жена, — не терпели, когда унижают человеческое достоинство.
Наше главное стремление — к взаимности с другим человеком. Потому что ты не можешь один, человеку всегда нужен другой, а для этого нужно открыться другому человеку, ему нужно довериться, открыть дверцу. Довериться — значит принять этого человека целиком.
Если мы говорим про людей верующих, то есть идеальный образ, идеальный, но реальный, Бог Иисус Христос, который принимает нас целиком, в целостности, с тёмной стороной, со светлой стороной. Мы каемся, Он нам прощает наши проступки. А нам сложно человека принять, и себя тоже принять вот в этой целостности. Но когда хотя бы такое намерение у нас такое есть: я тебя принимаю — тогда возникает вот эта взаимность, и мне не страшно тогда с вами, вам не страшно со мною. Я не знаю, как это связано с достоинством, но как-то очень тесно, на мой взгляд, связано. Потому что тогда я не смогу позволить вас ранить, хотя я знаю ваши слабые стороны, я буду стараться их прикрыть, а не тыкать в них пальцем, потому что я же тоже открыта. Это идеал конечно. Но если к этому стремиться…
Раньше были «новые русские», сейчас есть «новые дворяне». Но если старые дворяне были как минимум очень образованные люди – то новые этим увы не отличаются. Зато повторяют вот какой момент. Многие дворянские семьи на детей вообще не тратили времени, то есть с детьми мамы особо и не общались: «Доброе утро, маменька. Спокойной ночи, маменька!»… Я часто такое в определённых кругах так называемых новых дворян встречала. «Здравствуй, маменька, до свидания, маменька» — а дальше ребёнок проводит весь день с нянями либо в школе, либо в кружках, и как бы вроде ты «дворянский» родитель.
Кто-то нам поменял приоритеты, а мы с этим согласились: перекладывать воспитание детей на кого-то. У меня же характер бунтарский — и эта отрицательная черта характера сыграла на руку моему родительству. Лучше, чем я, про моего ребёнка никто не знает: что ему надо, а что ему не надо. И я не буду слушать вообще никого, включая врачей. Есть конечно люди, которые для меня являются авторитетом, я у них спрошу — и послушаю свою интуицию. У меня есть мой внутренний голос, мамский, нерациональный. И даже если все считают «так надо» — а я считаю, что так не надо. Не в смысле вообще всем не надо, но моему ребёнку так не надо. Я помню несколько раз поддавалась на советы «твоей дочери нужна социализация» (она на домашнем у меня образовании) – и в результате истерически дёргалась, её выпихивала «в социализацию»… А потом понимала, что ничего кроме вреда ей это не приносит, потому что она очень осознанная, очень взрослая, очень самостоятельный ребёнок. И я это старалась развивать.
Ребенку полезно услышать, что ты тоже делал ошибки. Если родители поссорились — важно, чтобы ребенок увидел, как они помирились, как они сказали друг другу «прости». И ребенку говорить «прости». Я говорю Дуне: «Ты можешь мне сказать, когда я погорячусь: мама, не надо так со мной так разговаривать. И ты имеешь право уйти». Это важно, что ребенок может уйти, чтобы сохранить человеческое достоинство. Это пригодится в тех случаях, если она услышит матерную брань. Она уже знает, что не должна терпеть, у нее нет привычки терпеть, она знает, что может уйти.
Правда когда она первый раз это применила по отношению ко мне на практике, я вздрогнула, а потом поняла: «Я же сама ей это сказала!». Это достаточно сложное, я хочу сказать, упражнение! Но потом входит в привычку — просить друг у друга прощения за что-то. Мне кажется, это как раз про человеческое достоинство, и это формирует то самое чувство человеческого достоинства, когда ты понимаешь, что ты как человек важен другому человеку, хотя бы для начала своему родителю. Ты. Не его представление о тебе, а ты такой, какой как ты есть, со всеми своими недостатками и достоинствами.
КЛАССИКА
Анна: Каковы ваши наблюдения за современными молодыми людьми: понимают ли они те женские образы, поступки, описанные в классической литературе? Почему замужняя Татьяна не ушла к Онегину? Почему Маша отвергла Дубровского, ее же венчали насильно? О чем так переживала Катерина из «Грозы» Островского? Зачем нам вообще нужна сейчас классика?
Я конечно не была в голове всех современных девушек, но я вижу Дуню и ее подруг. У нее разные подруги, но все равно это примерно один круг: читающих и думающих людей. Или вот в одном городе была на спектакле по «Грозе» Островского, и там был полный зал, человек семьсот — девятиклассники и десятиклассники. Ко мне подошли после спектакля молодые люди, я спросила: «Почему вам интересно?». Катерина переживала измену мужу так, что пошла и бросилась в речку, то есть не могла никак с этим жить. И это как будто бы это сегодня не очень понятно, потому что измена сейчас норма жизни, она везде по телевизору, во всех сериалах, все только и делают, что друг друга изменяют и находят этому оправдание. И я спрашиваю одну девочку про девичью честь, а она говорит: «Да, это очень важно». Но сейчас же это не модно: «Береги честь смолоду» — не очень как будто бы понятно, что это.
Но после спектакля классического ты хотя бы об этом задумываешься! Меня часто спрашивают родители: как детей приучить к чтению. Я говорю: «У меня нет готовых рецептов, наверное, для каждого ребёнка они разные. А как давно ваш ребенок видел вас с книгой в обнимку?»… Я пытаюсь им объяснить, чем прекрасна классика, что многие вопросы у нас и не возникли бы, если бы мы сами освежили классические произведения в своей голове. Потому что одно дело в школе прочитать — другое дело сейчас. Мы другими глазами прочитаем. Я по-другому начала относиться и к Дуне, и к себе, и к действительности вокруг меня, и к людям, и вообще мне люди как-то стали больше нужны, благодаря всем этим поэтам и писателям. Я читаю их биографии и учусь, они же живые люди были, они делали очень много ошибок, грешили. Но вот эта закваска детская — они все выросли в семьях православных, в живой вере, это никому не надо было объяснять, все жили в этом. Вся Россия так жила, не в том смысле, что не грешила — но знала, что есть грех и как покаяться… Очень много рассказов, когда писатели вспоминают детство, и как ребёнок идёт каяться. Его никто не заставляет, никто не узнает, что он съел колбасу во время поста! Но он это знает. У ребёнка есть эта закваска.
Если родители сами займутся чтением – у них мир откроется! Начинаешь задавать вопросы, на них отвечать, тебе становится нужен другой, значит твой ребёнок тебе тоже становится нужен. Мы иногда с дочерью вместе обсуждаем какие-то вещи, и я говорю: «Дунь, у меня нет ответа на этот вопрос, давай вместе попробуем его найти!». Это так интересно, все великие поэты и писатели до конца дней своих оставались во многом детьми внутри. Потому что это залог таланта. Талант – значит сохранить ребёнка внутри себя: удивляться миру, радоваться той жизни, которая нам дана. А это умеют дети, взрослые это забывают. Поэтому если взрослые будут оставаться во многом детьми, тогда, мне кажется, и вопрос взаимоотношений с детьми тоже будет во многом снят. Да, я взрослая, но я готова тебя слушать, видеть и обсуждать какие-то вещи вместе с тобой, искать.
Наша классика и наши великие поэты и писатели — это наш русский язык, а язык любого народа – это его ДНК. И если мы перестаем говорить на том самом великом и красивом русском, язык упрощаем, столько вводим в него англицизмов — мы его убиваем. Душа – она человеческая душа, но всё равно есть русская земля и русский характер. Про это много пишут, у Достоевского про это очень много. Мы особенные. Это не значит, что мы лучше или хуже других, но мы другие немножко. В нас очень много парадоксальности. Европа прекрасна с точки зрения культуры, музеев, живописи — но она очень рациональна и очень про деньги. И наши поэты и писатели, особенно иммигранты, попадая туда, очень страдали от того, что мы абсолютно иррациональны: последнее отдаем, или на амбразуру бросаемся, или от чего-то отказываемся, или какие-то поступки совершаем, от которых всё рухнет, и карьера, и всё! Но мы понимаем, что этот дух, который в нас живет. Очень хочется верить, что живет. Мы сейчас как будто мельчаем. А с другой стороны, что-то есть в этой земле, что как будто бы нас все равно питает. И если люди не живут на земле, то единственное, от что их может питать — это наши книги, и любовь к ним надо прививать. Потому что это уникальное, этого нигде нету, вот этой парадоксальности и чувствования мира, таких, как в России. Умом действительно Россию не понять. И это так прекрасно, на мой взгляд. Очень не хочется «об-европееваться», потому что это путь в никуда, в умирание. В последние годы нам только и делали, что рассказывали, какие мы не такие, а «они» — такие. Да, мы не такие. И мы нереально крутые и прекрасные, такие, какие есть. Стоит принять себя сначала со всей своей уникальностью — и тогда значительно проще будет принять других.
Часто бывает, что влюблённые в нас и в нашу культуру иностранцы, или русские, которые давно уехали из России, рассказывают нам, живущим здесь, какие мы прекрасные. И что мы не должны эту нашу уникальность терять, и не должны считать, что «где-то там» круче, чем у нас.
И когда нам говорят: «Приезжайте к нам, мы вас научим, как у нас!». Мы отвечаем: «А мы послушаем, как у вас — и сделаем по-своему!»