Интервью с Виктором Гавриловичем Захарченко

Наш гость – Виктор Гаврилович Захарченко – из тех людей-легенд, голоса и размышления которых пусть останутся в истории. Нам посчастливилось побеседовать с ним о том, что действительно нас волнует, а именно:

Как Бог в невыносимых обстоятельствах жизни подает Свою Руку.
Куда уходят наши прекрасные народные песни. Почему народ не поет.
Что такое душа народа.
Из чего состоит любовь к Родине и «малой Родине».
Почему народной песне нельзя дать умереть.

Интервью у Виктора Гавриловича брали основатель и руководитель проекта «В поисках утраченного ковчега» Анастасия Андреевская и ведущая и автор Радио Вера Анна Леонтьева.

Анастасия: Виктор Гаврилович часто говорит на концертах: «В начале было Слово»… Я бы хотела, чтобы сегодняшняя наша беседа была о Слове, и о Слове, с которым работает Виктор Гаврилович, и о Слове, которое я пытаюсь осмыслить в своем проекте, как наиболее для меня лично сущностное и значимое. Чтобы мы могли поговорить о Родине,  о Доме и о Женщине: что вы накопили с высоты своего жизненного опыта, пройдя тот жизненный путь, который вы прошли.

Вы также прошли послевоенные годы, страшный голод. На ваших глазах умирает брат, семилетний Борис. Отец ушел на войну и пропал без вести. Но все эти страдания, преодоления, которые вы прошли, не замкнули вас, не озлобили, и вы с радостью и любовью вспоминаете о вашей малой Родине.

Пели и обнимались

Когда тебе много лет, а мне через несколько месяцев будет восемьдесят восемь — передо мной вся жизнь, которая прошла, но отложилась глубоко в памяти. Еще с раннего детства, как только научился писать, я начал писать дневники. И вот представьте, что все эти дневники сохранились до сегодняшнего дня. Я писал дневники в страшное время — войны, голода… Но даже в это суровое время я мечтал, очень мечтал с раннего детства о музыке. Шла война, а в станице Дядьковской и вообще по всей Кубани — народ всегда пел, несмотря ни на какие невзгоды. Храмы были закрыты, душу излить было негде, и каждый день мы получали страшные-страшные известия: «Убили дядю Ваню, погиб тот и тот, что-то опять взорвали»…  Мужиков всех забрали на войну, остались женщины, детки и буквально несколько мужчин, для того чтобы пахать и сеять… И люди пели, пели день и ночь. В этой беде — пели день и ночь. Они собирались вместе. Обнимались… как мне трудно об этом рассказывать! Изливали свою душу, утешали: «Вера, Настя, Надя — успокойся, успокойся, успокойся…». А как успокоиться, когда в одном доме дети остались сиротами, в другом вдова, в третьем сын пропал без вести… так и проходили все это, страшное, страшное время.

И я в этом жил, это видел, впитывал. Слышал песни — но не знал нот. Много позже я узнал,  что  гениальный композитор, Прокофьев Сергей Сергеевич, в пять лет уже написал оперу. А я вырос, мне было уже восемнадцать, и я лишь научился играть на гармошке! Зато был первый парень на деревне, поскольку я был один такой гармонист, ко мне стали в очередь записываться, я и цену себе мог набавлять! А деньги мне были нужны для того, чтобы в отсутствии радио, телевизора, даже газет – покупать себе книжки. Я очень увлёкся шахматами. Мой шахматный дневник – это отдельное произведение,  думаю, он будет опубликован.

У меня издаётся восемнадцать томов фольклора, из них двенадцать уже изданы. В первом томе цитата из Пушкинского «Бориса Годунова»: помните, там монах говорит: «Исполнить долг, завещанный от Бога». Когда я прочитал первый раз эту фразу – я понял, как здорово — и это все про меня! Это я должен исполнить долг: перед своей малой Родиной, перед Родиной, перед народной песней!

«Я написал письмо Сталину»

Я посмотрел два фильма, когда мы жили в Дядьковской, где не было ни радио, ни света — ничего не было. Но один раз в месяц из районного центра привозили кино. Как-то раз привезли фильм «Прелюдия славы», это итальянский фильм, там мальчик лет двенадцати дирижировал оркестром, музыка Вивальди, такая удивительная. Ему двенадцать лет, представляете, он оркестром стоит дирижирует! Я  никогда такого не видел, не слышал — я чуть не умер от радости. Как на небе побывал. Через месяц привозят фильм «Здравствуй, Москва» — советский фильм, там была песня «Нас утро встречает прохладой…» — Дунаевского прекрасная песня. И маленький мальчик — баян у него такой великолепный, белый, я помню, красивый — и он вот растягивает меха… Это был сорок девятый год. Мне одиннадцать лет. Это произвело необыкновенное впечатление! И вот я беру тетрадочку и пишу Сталину письмо. «А у нас, — пишу, —  в Дядьковской ни фортепиано нет, вообще никаких инструментов». Я ему пишу, что хочу быть музыкантом, хочу быть дирижёром, как вот мальчик из фильма. А у нас в Дядьковской нет даже музыкальной школы!  «Заберите меня, — пишу, — я очень хочу учиться, я хочу быть композитором, хочу играть музыку»… Написал, и сам пошёл на почву отсылать письмо. Взял тетрадку,  скрутил, запихал в дырочку почтового ящика и ушёл домой. Адрес указал: «Москва, Кремль, товарищу Иосифу Виссарионовичу Сталину». И что вы думаете? Наивный! Думал, через неделю уже дойдёт, жду… Проходит месяц, проходит больше, думаю, может еще не дошло. И вдруг, как гром средь бела дня… я получаю ответ! Ответ есть. Он тоже опубликован в моём многотомнике. Конечно, писал не сам Сталин, писал товарищ Голубинский, глава района. Ответили, что «в твоей школе, дорогой Витя, если ты будешь учиться на четвёрки и пятёрки — все двери будут открыты, твои мечты исполнятся, ты станешь тем, кем мечтал, но учись хорошо»… Никто не приехал, не забрал. Но! Вскоре приехала комиссия на мотоциклах, человек семь-восемь – большая.  На того мальчика посмотреть, что осмелился написать письмо Сталину. Это не то, как если кто сейчас напишет Путину. Сталин был – бог,  недосягаемый, за семью печатями. Меня вызывают в школу, я же написал, что в школе нет никаких кружков, и на самом деле кружков никаких нет. А директора уже сняли: за то, что не проводится учебная работа. Все получили партийное взыскание. И я прихожу в школу, а там жена уволенного директора работает.  И она говорит: «Как тебе не стыдно? Ты написал письмо, а в нем сделал тридцать семь ошибок. Ты опозорил школу нашу, ты опозорил район, ты опозорил вообще весь мир!»… А мне-то дела не было до запятых и ошибок, когда я писал!  От всей души же писал. И я перестал ходить в школу, и поэтому меня там оставили на второй год. Но судьба ко мне была милостива, вместо этого директора прислали другого директора из Прибалтики. И вот он пришёл ко мне домой. Я же не хожу в школу, и он сам ко мне пришел, и говорит ласково:  «Тебе все говорили, ты такой-сякой. Деточка, ты вот знаешь что? Мы школе купим баян, я сам немножко ноты знаю. Тебе надо ходить в школу, надо учиться, надо учиться, деточка». «Я туда не пойду!» — «Пойдём, будет всё хорошо, будешь играть!». Я очень рад, что в моей такой судьбе был такой учитель, в моих дневниках это всё осталось. Господь Бог в такие вот моменты протягивает Свою руку, и это невероятно важно.

 «Хотя бы одна дытына музыкантом стала»

Поехал я поступать в музыкальное училище в Краснодар. Взял свою гармонь, думаю: я играю, сам сочиняю – пора становиться музыкантом. Приехал в училище, предчувствую, как сейчас заиграю на гармошке. И меня сразу примут… а меня спрашивают:

— А как у вас  по теории? А вы сольфеджио знаете?
Я не знаю даже слова «сольфеджио», руками развел.
— А как разрешается доминант септ-аккорд?
Стою, думаю, вот слова-то какие. А мне:
— А как же вы будете учиться?
— Так я играю, сам сочиняю!
—  Так как же вы будете учиться, если вы неграмотный?

А как я могу все это знать, у нас в станице  Дятьковской детской музыкальной школы не было, не было даже никакого фортепиано. Я фортепиано-то услышал вживую только в Краснодаре, когда мне было уже восемнадцать лет…

…Я пошёл на вокзал. Я не хотел домой. Я же приехал, чтобы стать музыкантом. Детей у нас в семье было много, и мама рассказывала, как мой погибший отец говорил на черноморском, украинском диалекте: «Хотя бы одна дытына музыкантом стала».  Отец мечтал! Сам он сапожником был,  и вот бывало возьмёт сапог, и стучит в такт своей песне: тр-ды, тр-ды, тр-ды, тр-ды…

…Я пошёл обратно на вокзал, поднялся на виадук и думаю: «Вот, поезд идёт,  брошусь под него — и всё». И тут я вспомнил маму. У нас была многодетная семья:  первая родилась Галя, потом была Вера, мои сестры, они рано умерли, я их даже не знал. Их похоронили. Потом умер Боря мой брат, семи лет, мама похоронила и Борю. А теперь, если я погибну… И мне так стало жалко маму, я представил, как мама будет рыдать! Не себя.  А мама будет рыдать совершенно точно. И я остановился.

И вот я стою и рыдаю на этом мосту. В это время по промыслу Божьему подходит ко мне человек и касается моего плеча: «Молодой человек, молодой человек. Мальчик, что с тобой? Тебе плохо?», я разворачиваюсь в слезах: «Я приехал сюда учиться, я хотел поступить в училище, меня не взяли в училище имени Римского-Корсакова…» И я ему сказал, что жить не хочу. «Да ты что?».

И вдруг он говорит: » Знаешь что? У нас есть другое училище!».

Я говорю: «Как?».

«Есть музыкально-педагогическое училище, и у нас там требования меньше, у нас могут взять. Поэтому ты давай не отчаивайся. Успокойся! Завтра утром в девять начинаются экзамены, приходи. Я тоже там буду, и мы тебя послушаем!»

И так я поступил в музыкально-педагогическое училище, там были прекрасные учителя, и тот педагог, который остановил меня на мосту, Алексей Иванович Манжелевский. Это он научил меня главному — дирижированию. Он прожил совсем небольшую жизнь, всего пятьдесят лет. Но он успел порадоваться тому, что я его ученик, я оправдал его доверие!

Сибирь. Хор.

После музыкально-педагогического училища захотелось мне в Сибирь. Нет, я хотел бы в Москву, но понимал, что в Москве там наверняка ж музыканты «самые-самые». Как ни отговаривали – поехал.  В Новосибирской консерватории в это время появился – яркая музыкальная звезда – Владимир Николаевич Минин. Блестящий дирижёр, блестящий музыкант, его с семи лет забрали как талантливого мальчика в хор Свешникова, дальше он блестяще закончил всё, что можно закончить. И после этого приехал в Новосибирск. Приехал именно как звезда, начал делать хор. И вот представляете, какое для меня великое счастье: он увидел меня, увидел мои слабости, что я слабо владею фортепиано. Но он увидел мою невероятную энергетику. А люди там учились  очень подготовленные. Сядут за рояль, могут сыграть концерт Рахманинова, Чайковского. Мои коллеги пытались иногда надо мной поиздеваться, подловить:  поют – и  сфальшивят специально, немножко… но я  сразу: «Ты что? Ты, безухая, ты как сюда попала?!» И тут они понемногу отстали от меня…

Моему учителю,  Владимиру Николаевичу Минину, 10 января следующего года исполняется девяносто семь лет. Я тут храбрюсь, мне скоро восемьдесят восемь, а Владимиру Николаевичу девяносто семь! Я ему сказал после своего восьмидесятилетнего юбилея, что я уже всё, никаких юбилеев больше не отмечаю. А он говорит: «А я вот буду отмечать!». Тогда я подумал и ответил:  «Владимир Николаевич, ну вы же наш поводырь, я ползком-ползком, но за вами, буду пробовать!». А то, что я инвалид, это ничего, Господь Бог поможет, Господь Бог всё управит, всё будет хорошо!  Я  шутливо ему сказал: «Владимир Николаевич, ну что такое девяносто семь? Надо уж как-то столетие отметить, а там дальше посмотрим!». И мы конечно отметим. Надо к возрасту относиться с юмором. А если всерьез, надо сказать так:  «Господь всем управляет, всей нашей судьбой».

 

Помню забавный эпизод из обучения в Новосибирске. Шли экзамены.   Начинаем сдавать историю музыки, а в истории музыки надо знать саму историю, рассказывать биографию композиторов и другие вопросы, а потом начинается прослушивание музыки:  включается какое-то произведение знакомое, и вы его называете. И вдруг я увидел, что студенты договорились с педагогом, и педагог сказал им, в каком порядке будут включаться музыкальные фрагменты. Чтобы они не ошибались!   А я в то время был главным комсомольцем, комсоргом консерватории. И я верил, что комсомольцы – это самое честное и правдивое, что у нас есть! И когда я понял этот заговор — я тогда встаю перед всей государственной комиссией, в том числе из Москвы приехали представители –  и говорю: «Простите, вы комсомольцы, а вам не стыдно?? Вы уже знаете, что сейчас будет полонез из оперы, потом Бетховен и так далее! Вы не сдаёте экзамены, вы обманываете. Вам не стыдно обманывать партию? Вам не стыдно обманывать комсомол? Вас надо гнать отсюда поганой метлой!»… Слушайте, какой переполох был! Меня потом пригласили в обком партии и сказали: «Это категорически нельзя, мы не можем сорок человек выгнать из комсомола! Это ЧП!»  А я думаю: «Ну как же так?».

Я так верил в это, что когда меня спрашивали впоследствии, почему я беспартийный, я отвечал:  «Вы знаете, я недостойный, потому что партия коммунистическая – это ум, честь и совесть нашей эпохи. Ну какой у меня ум? Какая честь? Кто я такой? Я недостойный.» Я искренне верил в это!

 

А потом началось странное. Я уже руководил Божьей милостью Кубанским казачьим хором. Мы начали заниматься фольклором, собирали дивные народные песни. А мне говорят: вот эту песню нельзя петь, и эту песню нельзя. Как, народную песню нельзя?  А вот,   идеология не подходит. Помните песню:  «И боец молодой вдруг поник головой, комсомольское сердце разбито»…  А я переделал: «У  меня под окном расцветала сирень, расцветали душистые розы».  Мне говорят: «Простите, это не комсомольская песня! Вы взяли романс, так и называйте романсом». А чем плох романс? Моя  песня ласкает душу, она нежная песня. Такие вот столкновения часто потом у меня выходили…

Фольклор. «Який я Виктор Гаврилович?»

В СССР была фольклорная комиссия , и я приезжал из Новосибирска показывать песни фольклор, записанные в Сибири.  Там я познакомился с еще одним моим учителем, Евгением Владимировичем Гиппиус. На моем докладе, очень эмоциональном, он прислал мне записку, что хочет пригласить меня к себе домой. Я был еще совсем молодой, а он – известный профессор, доктор искусствоведения! И когда я пришел к нему в гости,  он предложил мне пойти на теоретическую  аспирантуру в Гнесинском институте. Аспирантура – это всё хорошо, но я подумал: «Что значит теоретическую?».  И я ему говорю: «Евгений Владимирович, да вы что, какой я теоретик? Вы знаете, у меня такой характер взбалмошный!». Он мне: «Вы знаете, учёные могут быть разного характера». А я говорю: «Учёные – это такие в очках, такие сдержанные, понимаете?». Он сказал: «Это неправильно».

И при этих словах Евгений Владимировичу достал одну книжечку, называется «Песни села Балман» и спрашивает: «Скажите, это ваша книга?»

Я говорю: «Моя, я её в Новосибирске издал».

«А вы знаете, что вы здесь являетесь первооткрывателем?».

Я говорю: «Я не знаю. Да какой я первооткрыватель?».

«А вы знаете, что этому нет аналога?».

Я записал все эти песни для книги только в одном селе. Только в одном селе, и только те, которые мне казались красивыми. Меня трогает только красота песни, остальное мне «до лампочки»! И мой новый учитель сказал мне: «У  вас тут собрано столько жанров: вот у вас историческая песня, вот у вас протяжная песня, вот у вас свадебная песня. Это же бесценно!»

 

Вы знаете, фольклор завышают с точки зрения правильности. Завышают, завышают, завышают. Как будто надо петь на одной ступенечке, аккуратненько. Но фольклор — это целая стихия, она другая. А композиторы это обходят. Фольклор делает народ. Как они говорят:  «Мы люди тёмные, мы простые люди, мы поём вот»… Но они поют искренне, они просто выворачивают свою душу перед тобой, как на исповеди. А сами про нас говорят: «Вот вы-ж тут учёные, учёные с большой буквы…».

Помню я приезжаю на свою Родину в станицу Дядьковская, и вижу, что мои старушки вдруг со мной говорят на «вы»! Подходят тётя Маня, тетя Валя: «Виктор Гаврилович!».  Я говорю: «Який я Виктор Гаврилович? То Витька як был, так Витька и остался. А вы прямо «Виктор Гаврилович!». Баба Тоня, да вы что?!».

Почему сегодня мы не поем

Анастасия: Большая часть из того, что Вы рассказываете, и что трогает Ваше сердце, и что Вы переживаете – это музыка и пение, что подтверждает глубочайшую, теснейшую связь между Родиной и пением. Напрашивается вывод: пение спасительно для народа. Почему же сейчас это ушло? В вашей станице пели, обнимались и пели. Я живу в Дании, у нас никакая вечеринка, никакой праздник, никакой день рождения не пройдёт без пения. И стар, и млад. Никто не стесняется, никто не ухмыляется, раздают тексты песен за столом… А в России к этому отношение ироничное. Почему это случилось? О чём это говорит, что вы думаете?

Что такое песня? Скажите мне определение песни: «слова и музыка»? И все?  А ведь песня – это душа народа. Песня – это создание образа. Образ – это и в религии, и в искусстве. Татьяна Ларина — вы её видели когда-нибудь? Чапаева — вы его видели? Это литературные герои. Образы. Образ Татьяны, образ Онегина… В нашей вере это —  Образ Богородицы, образ Спасителя…

На наших концертах я цитирую евангельское, от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово был Бог».

Почему народные песни уходят в небытие? Была первопричина, с чего началось. Началось не сегодня. Народная песня – это слова и музыка. Слова обязательно — это смыслы. И музыка — чтобы затрагивать сердце.  У народа появляется душа.  Поэтому, когда мы соединяемся и поем вместе, наши души объединяются. И на концерте звук этой объединенной песни —   он вас накрывает. И я это сам знаю как дирижёр. Если мы поём трагическую песню, моя задача – чтобы зрители переживали до слёз. Главная мерка для меня искусственно-музыкальная – слёзы и только слёзы. Потому что очень часто все уходят в технику. Технику часто показывают блестящую-блестящую, сверхблестящую — но не касаются души. Например, есть очень много музыки, современной музыки, сверх атональной, когда ни тональности, ни мелодии, просто бум-бум-бум. Нет, это не музыка! Вот классика совершенна. Но вся классика рождалась всегда из песни, она прошла определённый исторический этап, и вышла потом на классические формы. Классика, действительно — это самая высокая высота. А потом, с вершины, можно спуститься опять к простоте. Музыка всё время развивается. Не знать классическую музыку, классическую поэзию и всю классику театральную –  это просто грешно.

Народ наш, который всегда был влюблен в свои народные песни, теперь начинает их  забывать. Молодые даже  начинают посмеиваться… Что произошло с нами? Этот вопрос очень важный, но очень непростой. Здесь много причин. Мир вообще всегда меняется, не стоит на месте. Но почему забываем? А вспомним, по каким учебникам мы учились? Сейчас открыли, что это были учебники Сороса, и Владимир Владимирович Путин сейчас  говорит, что там даже нет слов «Сталинград» и «Сталинградская битва». Как так?

Так и с народными песнями — всё начинается не сразу. Можем ли мы сейчас вспомнить песни, которые пели в советское время, или которые пели ещё раньше? Далеко не все. Всегда остаются знатоки, носители. Вот почему мы проводим фольклорные экспедиции. Когда мы в них ездим  нашим Кубанским казачьим хором, мы сравниваем, как было тогда, несколько лет назад, и что сейчас. Конечно, всё идет по убывающей. Наши оппоненты американские не спят. И вот уже наша молодежь, дети под эти «умпа, умпа, умпа» распевают английские песни. Почему мы поём на английском, мы что, англичане? Когда мы с профессором Гиппиусом разговаривали на эту тему, он сказал, что всегда есть мода. Скажите молодому человеку, что он не модный — вы его оскорбите. Он не модный? Он мечтает быть самым модным! И если фольклор – уже не модный, то от него начинают отходить. И эта наша истинная, исконная ценность теряется, и кто-то должен быть обязательно, чтобы ее сохранить!

Возьмем наш канал «Культура» — наш лучший канал. Там настоящая музыка, настоящая высокая культура. Но я как-то и каналу «Культура» сказал, что все-таки окошко для аутентичной музыки должно быть побольше.  Потому что аутентичного, кроме как если поехать в деревню — вы же нигде не услышите. Как оно сохранится? Те, кто пел, умирают. И я часто, когда сам еще приезжал в деревни, слышал: «Эх, если б вы раньше приехали, был у нас Петр Семенович, но жаль, он ушел.»

У нас есть свой центр фольклора и этнографии. Мы проводим уже более пятидесяти лет фольклорные экспедиции, едут разные специалисты, мы собираем множество песен, выпускаем книги, у нас свои доктора наук, кандидаты наук. Как-то в Пятигорске после концерта подходит женщина, возраста примерно лет семидесяти пяти, старенькая,  и говорит: «Я сама с Кубани. Я тут пою кубанские песни, а тут их никто не знает. Я скоро умру, но это чепуха, все умирают, это ерунда. А песне умереть нельзя, песню надо сберечь!». Понимаете! Люди о песнях заботятся больше, чем о своей жизни! Они говорят о песне со слезами на глазах! «Нельзя умереть песне»…

И то, что нас специально насаждают чужую музыку, чтоб под чужую музыку заплясала вся Россия – это как раз конец песне.   Но  свою музыку беречь надо. Это все как в вере воспитывать. К вере надо приобщать, когда ребенок лежит поперек лавки. Мною издано очень-очень много колыбельных песен. «Вначале было слово». Вот представьте: матушка сидит, качает ребенка в колыбели, и поет ему песню. А в песне – все: все наша история, как татары шли, все уничтожали-жгли, про все, что по-настоящему было с народом, простыми словами…  И дите все это в душе запечатляет. Где теперь поют над колыбельными эти песни? Или где их вообще поют – в садике, в школе, в семье?

Когда произошла революция, первое, что сделали — отделили церковь от школы. Правильно сделали — с точки зрения тех, кто уничтожал. Отделили те, кто мечтали, чтобы дети не знали о Боге. Сейчас церковь не в гонении, и в школу приходят православные священники, рассказывают о вере. Но этого мало. Я считаю, что это вопрос очень-очень серьезный, и его надо решать на государственном уровне.

Вы знаете, что мне многое запрещают петь? Запрещают петь духовную музыку. Не буду по именам называть чиновников конкретно. Я говорю: «Я православный человек, изначально Кубанский казачий хор действительно родился как церковный хор. Потом именно поэтому его как раз в 1920-21 году уничтожили. Его поголовно истребляли!».

Я ни в коем случае не претендую на истину в конечной инстанции. Я, как все, могу ошибаться, я человек очень эмоциональный, меня может занести, приношу извинения, кто безгрешен. Но где мы научимся заповедям, где научимся притчам, где мы научимся молитве? Я включаю канал, ну предположим, города Грозный: там обязательно читают свой Коран, свои молитвы. Я включаю наш, родной канал — а никто о Боге и не вспоминает, просто никто. Страшно становится. Зато детей надо научить бизнесу. Бизнес нужен, особенно тот, что приносит пользу людям, пользу государству, но бизнес не может становиться мечтой: стать все богаче и богаче.

Все концерты Кубанского казачьего хора духовно нравственные и обязательно патриотические. А вы думаете патриотов что, по головкам гладят? Не гладят, а посылают угрозы. И в адрес Кубанского казачья хора присылают угрозы, самые страшные. Значит кому-то это мешает. И я говорю своим артистам: если с нами что-то случится, это возможно, такое сейчас время. Но у нас есть наша задача, у нас есть миссия, вот это самое главное. И будем исполнять свою миссию до конца, до смертного конца. Это как в песне, мы поём до конца, до смертного креста.

Благословение

Все хорошее имеет свойство жить долго, а всё тёмное потом куда-то уничтожается, и слава Богу. И сегодня тоже идёт борьба между добром и злом, между правдой и фальшью.

У России роль мировая, она удерживающая. Поэтому идёт борьба, такова жизнь. Россия всегда искушает всех.  Тут абсолютно всё есть: есть просторы, есть все драгоценные камни, всё есть здесь у нас. Господь Бог дал нам самую большую и богатую землю.

Смотрите какие у нас умные сказки! «Сказка ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок».  Какие Пушкин находил в сказках смыслы! Но можно взять любую сказку, хоть «Посадил дед репку» – какая сказка про дружбу, про то, что один ничего не сделаешь! А у нас сейчас про сказки забыли,  дети смотрят какие-то современные технические мультфильмы. Я собрал огромное количество народного фольклора, сказок в том числе.  У нас проводятся экспедиции, например Кубанский казачий хор, кто не знает —  это не только то, что вы видели на сцене, на сцене мы поём и танцуем. Но самое главное другое: по благословению патриарха московского и всея Руси Алексея Второгомы с 1995 года поем в храме.  В 95-м году патриарх Алексий Второй приехал на Кубань, а до него за сорок лет приезжал Алексий Первый.  И вот мы встретили Алексия Второго, он освятил наш храм Иоанна Воина, а на  следующий день приехал встречаться с казаками. Мы ему пели, в том числе духовные сочинения, спели «Матушка Добрынюшка», там есть такие слова, это слова иеромонаха Романа, «И пока в церквах Божьих молятся, панихиду не правь по Святой Руси». А Святейший, как мы спели, нам говорит: «В пять часов начинается служба вечерняя, я вас приглашаю», я говорю «Ваше святейшество, мы начинающие», у меня колени задрожали… «Было бы побольше таких начинающих!» — ответил он.  И вот в этом году ровно тридцать лет, как мы поём в храме.

С чего начинается Родина

Что такое Родина? Это место, где похоронены твои родители, это место, где ты учился, место, где ты бегал босиком, место, где у тебя была первая любовь. Первое моё любовное письмо. У меня была соседка, которая мне ну очень нравилась… Вот наша хата, и рядом хата,  та самая, где  жила эта девочка, и я написал ей записку: «Я тебя люблю», но только я написал «Я тебя лублу».  Девочку звали Зойка, она была постарше, она дразнилась: «Ты лублу, лублу»… я разорвал свое признание! Свой первый дневник я прятал на чердаке, чтобы никто не прочитал. Это ж такое тайное.

Кстати отступлюсь — по поводу тайного. У меня внук сейчас — мой помощник, Виктор Витальевич. Когда ему исполнилось семь лет, он начал исповедоваться. И я перед первой исповедью ему говорю: «Витя, ты теперь должен исповедоваться. Все заранее напиши на бумажке. Ты мальчик хороший, но если  что у тебя не так, ты должен извиниться перед Богом, больше этого не делать.»   Он берёт бумагу, закрывается от всех, долго сидит, мучается, пишет, пишет… Потом закрыл — и побежал играть. Я подхожу, первое: «Обзывал брата», второе «не помыл посуду» – быстро, по детски забыл про свои тайны!

Это я к тому, что все эти детские переживания, тайны – это тоже все Родина. И Родина как раз и дала нам любовь, любовь к семье. Сейчас молодые так долго бывает ищут себе партнера, пробуют одно-другое-третье… а потом годы прошли – а где же семья?  И вдруг такое одиночество. Знаете, если даже нет семьи или своих детей — надо брать чужих детей воспитывать.

Любовь к земле и семье  – и  это Родина. Во всех странах, где мы давали концерты, я пользовался любой возможность – побыть в семье. Только так ты понимаешь страну, народ – познакомившись с его семьей.

Я сегодняшний вижу себя в Дядьковке, таким каким я был. Мы с хорами объехали более ста стран, все континенты, это ни в какую книгу не уместишь, и рассказов море. Рассказать жизнь мою просто невозможно, её не вместишь в рассказы. У меня много всяких званий, почётных званий, много-премного наград. Награды, звания… Не по ним определяется человек. По делам их – суди их. Моя миссия – чтобы люди радовались. После концерта люди подходят со слезами, целуют мне руки, а я им говорю: «Я же не батюшка, я треокаянный грешник». Я просто проводник. То, что я делаю, я делаю не от себя, а опираясь на нашу веру.

Господь Бог создал нас творцами. И наша жизнь ограничена. И мы смотрим наверх, на планеты, которые зачем-то кружатся, кружатся во вселенной. Просто так? Богу нечего было делать, и она создал эти камни в пустоте? А тут на земле человек, который родился, крестился и начал обустраивать эту землю. И когда он поднимает глаза вверх, в бескрайнюю тьму, населенную звездами, он чувствует, что будет жить вечно, но в ином мире. Мы молимся «Его же Царствию не будет конца».   Вдумайтесь! Я когда выступал на Всемирных Русских Соборах – процитировал:  «У Господа Бога один день как тысячу лет. А тысячу лет как один день. Вот расшифруйте, как вы понимаете». А если сказать не «тысяча», а «миллиард»? Все равно не охватить нашим сознанием…

 

Знаете, какие у нас замечательные фильмы, актеры, режиссеры. Смотрел недавно фильм «Заяц над бездной» (Тиграна Кеосаяна, 2006 год). Там есть такая философская мысль. Почему заяц, которого загнали на край пропасти, прыгает в бездну? И при этом смеется? Потому что свободный. Мне очень близка эта мысль: вот этого зайца всю жизнь гнали, гнали, гнали – а теперь он свободен.

Женщина

Анастасия: В одном из интервью Вы поделились воспоминанием о тех временах, когда Вы, можно сказать, получили в наследство хор, и сказали следующее: «И ходят такие они, павушки-лебёдушки, все одинаковые, и личики-то у них румяненькие» — эдакое сусальное целомудрие. И тогда вы начали переделывать хор, ломать хор, и потом всё это позволило вам создать жемчужину народного искусства России. В современном мире женщина часто перестаёт быть даже с внешней точки зрения женщиной. Почему это так? И что с этим делать?

Когда я вижу на сцене представление, где участвуют женщины, часто это просто красивый рисуночек. А красивые, замечательные женщины, девочки используются для того, чтобы нарисовать этот рисуночек.  Для мня мало посвятить жизнь этому рисуночку. Я хочу показать, что такое истинный народный танец. Как он начинался? Собирались девочки и мальчики на «вечорки»: двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет. Пели вечорочные песни.  Девочки и мальчики — целомудренные, то есть цельные, не только физически, но духовно цельные существа. И вот они там присматриваются друг к другу, танцуют. Предположим, мне   нравится одна девочка, я так бы хотел бы с ней танцевать, а сам стыжусь, понимаете? И вдруг мне повезло, или я набрался смелости и подошел, взял за ручку… Так формируется отношение друг к другу.

Семьи создавались очень рано, в пятнадцать-шестнадцать лет, и ими очень дорожили. И для большого хозяйства семья должна была быть большой.

Для меня женщина – мать. Божья Матерь родила нам Христа. Кому подражать каждой женщине? Высшему идеалу – Божьей Матери. И ведь Богородица не ушла на небеса, она среди нас, в помощь нам. Как можно в это не верить? Все у Бога возможно.

Недавно наш президент основал день отца. День матери был, а теперь есть день отца. С кем ассоциируется в Евангелии Отец? Вот абсолют нашей семьи – Матерь Божья и Иисус Христос.

 Я счастлив, что Господь Бог мне дает столько прожить, столько сделать. Моя жизнь изначально  была обозначена промыслом Божьим, моя миссия была обозначена. Я прожил для того, чтобы сделать то, что я сделал. Больше я не смог делать, и теперь  моя  задача — передать это дело другим, и чтобы дальше приумножали и делали больше и лучше, чем делал я. Верю, что будет так. Поэтому с нами Бог, и победа будет за нами. Служба не заканчивается в храме, ее надо нести дальше – в жизнь.

Простите меня грешного, если что не то сказал. Я рад, если после нашего разговора мир станет хоть чуточку лучше!