Концепт Дома

«Хочу домой» — чаще всего мы вкладываем в эти слова куда больше чем просто желание вернуться в определенные стены. Дом — это место защищенности, место вдохновения, место встречи с собой… Каждая культура по-своему интерпретирует пространство дома и человек, рожденный в определенной культуре вольно и невольно несет в своем сознании то, что отточено веками в его народе.

«Юность не имеет нужды в at home, зрелый возраст ужасается своего уединения. Блажен кто находит подругу — тогда удались он домой.» — пишет Пушкин в 1834 году, за 3 года до смерти, обретя свой Дом. И далее, как бы описывая свои планы на жизнь, он продолжает: «труды поэтические — семья, любовь etc. — религия, обитель смерть» [1]. Дом пространство предельно значимое, сущностное — то есть то, которого надо достичь, до Дома надо дорасти, он то пространство, за которым следует главное — творчество, любовь, смерть.

 И вот чтобы понять все многообразие этого понятия, чтобы понять, почему же оно так значимо, мы начинаем вглядываться, вслушиваться в то, что говорят нам памятники культуры. Русская культура словоцентрична, поэтому мы обращаемся к разным памятникам литературы, словесности, чтобы понять, вокруг чего в разные эпохи строилось понятие Дома, что оно означало для человека, воспитанного в русской традиции, как менялось это понятие.

Образ Дома в древнерусской культуре: иерархия и вертикаль

Первое, где фиксируется понятие — это словарь. Словарь это не просто толкование слов, это собранное многообразие значения. В Словаре древнерусского языка XI – XIV вв. отразилось, как восприятие концепта «Дом» оказывается тесно связано с понятием святости. 

Божия Матерь называется Домом (Домом Бога). Тело, «телесное жилище» души человека также именуется домом (дом души). Храм Божий — это тоже Дом, Царство Божие также обозначается лексемой «дом», последнее место человека на земле, ему путь к Отечеству Небесному имеет в корне ту же лексему «Дом». Это «домовина». Как мы видим, «поле святости» определяет образ Дома, распространяется и на его земную сущность. Земной дом в древнерусском восприятии тесно связан с небом, открыт ему. В этом доме присутствуют обращенность человека к Богу, память о нем.

Для примера обратимся к «Домострою» — памятнику древнерусской книжности середины XVI века. Его задачей было зафиксировать принципы построения Дома, которые в древнерусской жизни формировались веками, зафиксировать, чтобы передать их потомкам в наступающее сложное время: впереди в XVII веке открывались уже иные отношения, не путь человека к Дому, а странническая дорога от него, на «страну далече» …

Первое, что бросается в глаза при чтении «Домостроя», — его стройная, ясная композиция. Он начинается с самого главного, а самое главное для устроения Дома древнерусского человека было духовное основание, устроение души как духовного фундамента. Этому посвящены гл. 1-15, имеющие общее название «О духовном устроении». Здесь также прослеживается четкая иерархическая последовательность: сначала речь идет о том, как и во что верить, как почитать святую Троицу, и Пречистую Богородицу, и Крест Христов, как иметь «память смертную». В связи с этим излагаются принципы православной веры. Далее речь идет о том, как свое верование реализовать в земной, повседневной жизни, как можно жить с Богом в земном Доме. В связи с этим, в частности, описывается, «как Тайнам Божиим причащатись», как вести себя во время причастия. Здесь сначала рассказывается об освящении души святынею, и только после этого, говорится о том, как «поле святости», идущее от Евхаристии, распространить, реализовать в земном доме. Отсюда подробное описание, как надо устроить материальный дом, «как дом свой украсить святыми образами» [2] как обустроить домовой храм… Так, постепенно воздвигается Небесная вертикаль Дома. 

Главы «Домостроя» уделяют большое внимание принципам отношений домочадцев друг к другу. Они тоже иерархичны и тоже подчинены Небесной вертикали. Во главе семьи стоит отец, подобно тому, как в Церкви во главе стоит Христос. Отец, мать, дети — эта семейная общность — восходит к парадигме «Отец Небесный (отец) — Церковь (жена) — дети духовные, христиане (собственные дети)».

Поэтому домашние отношения как уподобление отношениям небесным строятся на послушании, иерархии, с одной стороны, и любви, с другой. Как Отец Небесный любит, наказуя, так и отец семьи наказывает именно потому, что любит. При этом гнев и наказание несовместимы, что определяется этимологией самого слова. Лексико-семантическое поле «наказания» — «наказ», «указ», «указание». Указывать с раздраженным сердцем нельзя — ты сам в раздражении и гневе рискуешь быть непонятым не только своими детьми, но и собой: «Неужели это был (была) я?»

Обратим внимание и на то, что тема послушания в «Домострое» определяется, прежде всего, вертикалью, сакральностью. Отец и мать молятся за детей Богу, несут свою ответственность за них, в первую очередь, перед Богом. Также и отношения мужа и жены строятся перед Лицом Божиим, начиная с таинства венчания. Муж венчается жене, как священник Церкви. Таким образом, в древнерусском Доме отношения между домочадцами становятся не только родственными, но и духовными.

Женщина в Доме: святость и быт

Роль женщины в «Домострое» определяется как хозяйка Дома; в XVII веке образ женщины в Доме получает дальнейшее осмысление. Так, например, в «Повести об Ульянии Осорьиной» прославляется женщина, чье служение Богу осуществлялось через служение семье. Перед нами, казалось бы, бытовая история жизни… Но в этом бытовом и через это бытовое Ульяния реализует исполнение самых главных заповедей Божиих, заповедей любви к Богу и человеку. Как истинная мать, говорится в повести, она опекает больных и сирот. Любовь преодолевает сословные, человеческие границы, будучи высокого рода, Ульяния, не брезгуя и не гнушаясь, своими руками моет, кормит, поет этих голодных, бедных, часто грязных людей, уподобляясь при этом подвигу Христа. Как бывает невозможно только чуть дотронуться руками до лежащего на земле, грязного, вонючего человека, чтобы узнать жив ли он, нужна ли ему помощь… А Ульяния таких мыла.

В повести также показано, как наказание слуг у этой хозяйки Дома связано с кротостью и смирением. Как нужно наказывать ребенка, не допуская при этом раздражения, гнева в своем сердце, по такому же принципу, наверное, наказывались и слуги.

Во время голода при Борисе Годунове Ульяния продала все свое имущество для обеспечения хлеба голодающим. Дом отдан людям…

 В древнерусских текстах в ратном подвиге мужчины участвуют святые, к которым он обращается. И случается невозможное. В женской «домашней» жизни они оказываются также необходимы, поэтому Ульяния призывает в своей повседневной жизни на помощь свт. Николая Чудотворца, возлагает надежду на Бога и Пречистую, молится Им. Без помощи Божией невозможно человеку презреть все свое, раздать имущество, впустить в дом чужих, обездоленных. Вертикаль жизни, обращенность к Богу расширяет границы земного Дома и сердца. Так, вертикаль связывается с горизонталью, образуя в душе Крест, и так совершается подвиг в домашней жизни.

Ульяния Осорьина умерла в 1602 г. В 1614 она была канонизирована как русская праведница. Для женщин — она их помощница в домашнем служении, которое — крестный путь — и в идеале — подвиг.

Старинные люди

Такие принципы устроения древнерусского Дома, как в «Домострое», в «Повести об Ульянии Осорьиной», — идеальны. Но память о них как генетический код сохраняется в отечественном сознании и в художественном слове. 

В «Капитанской дочке» А. С. Пушкин показывает дом капитана Миронова. Рассказ о нем автор предваряет особо значимым эпиграфом «Старинные люди…». Дом Мироновых — Дом людей, живущих во второй половине XVIII века по принципам устроения домов в древнерусской жизни.

Здесь четко прослеживается вертикаль, определяющая отношения домашних к Богу, друг к другу, миру. Сначала как-то нарочито приземленно и несколько комически показаны сам капитан Миронов и его жена — Василиса Егоровна. Она вмешивается в повседневные дела мужа, оказывается в курсе всех событий, но не из любопытства. «Да разве муж и жена не един дух и не едина плоть?» [3] Ее принцип «семейного» восходит к словам Священного Писания: «И будут оба в плоть едину». Отсюда и другие ее слова: «Мы уже сорок лет в службе» [4]. Однако в этом неразрывном «мы» сохранена вертикаль и иерархия отношений. В повседневной обычной жизни Иван Кузьмич любя слушает жену, но когда наступают испытания, ответственные решения принимает он. Духовная высота семейных отношений «старинных людей» в полной мере явлена перед лицом смерти, при наступлении Пугачева на крепость. Они предают не только себя, но и своего ребенка воле Божией: «Иван Кузьмич, в животе и смерти Бог волен, благослови Машу». Обратим внимание, что последние благословение и наказ дочери дает именно отец.

Иван Кузьмич говорит о том, что составило основу их Дома: «Молись Богу, Он тебя не оставит». После этого отец и мать прощаются друг с другом и Василиса Егоровна просит прощения у мужа за всю земную совместную жизнь. Погибают они вместе так же, как и жили. Память о Боге в повседневной «домашней» приготовляют их в высокий переход в Вечность. Это уже не смешная старушка в ватной телогрейке и не безобидный добродушный старик-комендант маленькой крепости, это Муж и Жена, создавшие Дом, открытый Небу.

Судьбы Дома: «человек, как сирота бездомный …»

В XVII веке в древнерусской жизни намечается путь от Дома «на страну дальную».

В «Повести о Горе-Злочастии» Молодец из Дома отца и матери уходит в поисках своего пути и встречает на дороге Горе (образ беса), который его соблазняет и хочет быть юноше названным братом. Постепенно Молодец теряет все: связи с семьей, родом, чистоту души, а Горе идет за ним по пятам.

«А беда с такого вот дня, ищет по свету меня», — пел Высоцкий в конце XX века. Молодец освободился от Горя, он успел войти в монастырские врата. Конечно, это напоминает притчу о блудном сыне. В ней сын обрел Отца. Но … не все встретились с Ним.

XVIII век с отменой Патриарха и превращением Церкви в один из государственных институтов, подчиненных Императору, усугубил трансформацию российской духовной жизни. Конечно, Церковь не была выведена из парадигмы Империи, но она стала занимать не определяющее место. Если в древнерусском мире «поле святости» распространялась на все сферы действительности, то теперь на первом месте встала фигура императора. Сама жизнь постепенно стала раскалываться на мирское и духовное вместо прежнего единства и вертикальной иерархии сакрального в мирском.

В отечественной культурной традиции, как мы видим, феномен Дома, восприятие его рождали и определенный тип «домашнего» мироощущения. В древнерусской жизни оно было определено Домом Небесным. Дом семейный уподоблялся Ему, и эта соотнесенность рождала напряженные взаимоотношения между земным и небесным, между материальным и духовным, которые выражались на всех уровнях устроения Дома. О вертикали домостроения свидетельствовало все, начиная с убранства домов, где над бытовыми вещами в красном углу всегда стояли иконы, «окна» в небесный мир. XVIII век способствует значимым изменениям этого мироощущения. Восприятие и приятие их социальных, культурных, духовных последствий петровских реформ с их обращением сакрального пространства было подготовлено еще в XVII веке, но, тем не менее, именно петровское время стало принципиальным водоразделом между древнерусским Домом и Домом имперской эпохи. Если между обыденным и святым в московский период русской истории (допетровский) наблюдалась определенная гармония, где святое действительно освящало обыденное и человек в своей обыденной жизни стремился к святости, то в XVIII веке развиваются принципиально иные отношения между духовным и земным, между материальным, повседневным, между социальной практикой человеческой деятельности и миром духовным. Это происходит в тот момент петровских реформ, когда церковь выводится за границы светской жизни. Она не упраздняется, не отменяется, сам император был человеком православным, пел на клиросе, отмечал свои победы знаками крестов, но церковь оказывается  где-то рядом со светской жизнью, выводится за ее границы, и начинается то самое разделение уклада, быта, жизни, разделение святого и обыденного, которое сформирует совершенно иной тип домов и иной тип внутреннего устроения человеческой души, потому что в древнерусской духовной традиции дом — это не только семья, не только непосредственно здание, где эта семья живет, не только дом отеческой державы, но дом — это храм души. В XVIII веке эта парадигма отношений трансформируется.

На месте сакрального, выстраивающего все остальные сферы жизни, встает государство. «Камень», который ляжет в основу фундамента российского Дома, император желает обрести в империи, в государстве. И этот камень основания становится не камнем веры, а камнем государственной системы.

Это — прелюдия к тем проблемам, которыми стал чреват имперский период российской истории. Петербург становится символом принципиально иной жизни, принципиально иного устроения домов. Их   общая  отличительная особенность — постепенное подчинение небесной вертикали повседневной, земной жизни. Это становится  определяющей тенденцией устроения дома души, дома семейного, дома государственного. Дом всегда определялся не только межличностными отношениями, но и тем, что выше этого мира, и тем, что выстраивало этот мир и давало ему дыхание жизни. Образ Небесного Иерусалима определял основы домостроения. Постепенно все стало меняться. 

 Дом теперь мог вполне стать домом, отстоящим от духовного родства с Небом. В нем стали постепенно происходить разные метаморфозы. Так, например, А. С. Грибоедов в «Горе от ума» показывает типичные московские семьи. В них меняется иерархия: на первое место в социальной жизни вместо мужчины выступает женщина, судящая о государственных делах, пытающаяся определить нравы, общую атмосферу жизни, командующая мужем. Но не занимающаяся домом. Что происходит? Грибоедов отвечает и на этот вопрос: мужчина перестал выполнять роль Мужа и Отца, он занимается частной жизнью, устраивает домашние дела, служит для карьеры, а другие просто не служат — «прислуживаться тошно» (Чацкий). Как-то постепенно Небо уходит из такого дома, его врата закрываются, мир делится на «своих» и «чужих» … Так постепенно образ Дома меняет свои очертания. И на российских просторах появляются фигуры странников, бездомных сирот. «И человек, как сирота бездомный, // Стоит один, и немощен, и гол…» [5], — такие неутешительные итоги своему времени подводит Ф. И. Тютчев.

Но, покинутый на самого себя, в доме, переставшим быть Домом, из своего холода и сиротства он может вспомнить о «Капитанской дочке», о «Лете Господнем», или просто необъяснимая тяга по родному выведет его на начало другого пути, к Дому.

А сегодня?..

История восприятия концепта Дома, как мы видим, очень разная и очень драматичная. Это и этап строительства Дома, и пересмотр Его прежнего понимания, и поиск Его, и потеря, и тоска по Нему. Слова «хочу домой», «Дом» — одни из самых важных, многозначных для человека, слово «Дом» нередко пишут с большой буквы, придавая Ему особый смысл. Бывало, дети в неуютных, дышащих несчастьем домах находили в этом тревожном пространстве какой-то уголок для себя и там пытались навести особый уют, несущий покой. Отсюда понятно, что Дом — это не только стены. Это особое душевное состояние. Из слов Пушкина, приводимых нами в начале, — это пространство и творческой, и семейной жизни человека, такой дом самим своим содержанием воспитывает душу, учит «не смертным, таинственным чувствам» (Пушкин) [6]. В отечественной культуре эти чувства связаны с духовной вертикалью, с вечной «не смертной» устремленностью души в небо, которую люди пытались, пытаются и сейчас воплотить в свое земное пространство жизни. Максимальная реализация души и обретение, в той или иной степени, небесного в земном, и есть для нас Дом.

Это наши начало и конец земного пути. Это открывающийся нам путь к духовному родству, это наш путь в Дом Небесный.