Лики Родины

Когда мы вспоминаем прошлое нашей Родины, то у нас могут возникать самые разные чувства. И светлые, и нет. 

Особенность христианской памяти связана с христианской поминальной традицией: об ушедшем вспоминать с любовью и просить за него упокоения вместе со святыми: «Со святыми упокой…» [1]. Так, после страшных потрясений революций, Гражданской войны, голода, разрухи, после воспоминаний о русских людях, разрушающих свои храмы, убивающих друг друга, в эмиграции в памяти о России превалируют светлые чувства. Так, например, В. Набоков, полностью ассимилировавшийся, по своим же словам, в «благополучном изгнании» [2], пишет с болью и любовью о России горя, смерти, расстрелов. В стихотворении «Расстрел» герою снится сон о России, об овраге, куда его ведут убивать. И он хочет наяву оказаться опять в этом, казалось бы, гиблом месте ночного русского оврага:

Но, сердце, как бы ты хотело,

Чтоб это вправду было так: 

Россия, звезды, ночь расстрела 

И весь в черемухе овраг. [3]

Пережившие потерю родных, друзей, Родины, видевшие ее иной лик люди, тем не менее, хранят о ней светлую память. В «Расстреле» образ России с ее темнотой ночи, дном оврага как преисподни, смерти, был бы не закончен. Это еще и звезды, и черемуха, цветущая в этом овраге. Именно цветение черемухи завершает воспоминания автора о расстреле. Стихотворение «Расстрел» оказывается не стихотворением о ночном расстреле в России на дне оврага, а о России, где даже из дна ее падения видны звезды и где даже в зоне смерти цветет черемуха.

Светлая христианская память — это благо, но до него еще надо созреть. Преодолеть воспоминания о страшных страницах прошлого, чтобы жить на своей Родине, рожать и воспитывать на ней детей и быть готовыми ответить им на трудные вопросы трагических страниц «таинственной книги бытия Российского» (М. Цветаева) — это то, что было и остается необходимо каждому созидающему человеку не только прошлой постреволюционный действительности, но и век спустя, сегодня. Чтобы не бояться любить свою реальную Родину, падающую и восстающую из дна оврага, и не творить о ней мифов и легенд.

Россия и государство (1930—1950-е гг.)

Этот вопрос всегда был особо значим для русского менталитета. До революционных событий 1917-го года считалось прогрессивным говорить о государстве плохо. Недовольны были все: гимназисты, студенты, дамы и господа. И в 19-м веке, и в начале 20-го. Об этом разъедающем и заражающем духе критики государства людей ничтожных, ничего не умеющих делать, прекрасно писал Н. С. Лесков еще в 1860-е годы, в эпоху их расцвета… Позже, в 20-м веке с горечью раскаянья — И. С. Шмелев. В статье «Слово о Татьяне» он говорит о том, что русская интеллигенция за своей критикой, политическими программами проглядела и потеряла Россию: «Хотели народу счастья. Не России счастья, а ее трудовому народу! Сузили Россию, глядели, прищурив глаз, и проглядели ценнейшее, христианскую ее душу, ее высокую духовную культуру — в недрах ее. И поплатились страшно.» [4]

Российская интеллигенция, крестьяне, рабочие, потеряв Российскую империю, получили от новой власти голод, холод, обездоленных детей, ставших бездомниками, бандитизм… перечислять можно бесконечно, все уже названо. Но государство, тот или иной политический строй — это не Россия. Будем помнить это, вглядываясь в ее прошлое. Хоть и Россия под влиянием государства становилась и стала иной, чем Россия ушедших времен. Лучшие ее представители умирали и погибали в муках, но Россия, благодаря им, не умирала. Обращаясь к художественному опыту русской литературы, сегодня хотелось бы поговорить об этом.

«Но люблю эту персть и прах, эту немощь земли родной…»

Это строки из стихотворения прекрасного русского поэта нашего времени, перелагающего свои тексты на музыку и талантливо их исполняющего, матушки Людмилы Кононовой. Все стихотворение называется «Оптинская». В нем автор говорит о своей любви и прочной родовой связи с Россией не только сильной, светлой, но и Россией «немощной», «больной», вместе с которой она живет и вместе с которой пойдет ко Господу: 

Но куда мне ее девать,

Наши жизни переплетя,

Как мою немощную мать,

Как больное мое дитя?! [5]

Образом такой — страдающей России — пронизана вся поэзия Людмилы Кононовой. Это Россия и праведников, и неправедников, людей, потерявших Бога, и людей, обретших Его, «вышедших из тоннеля».

Еще раньше о такой России писал Ф. Абрамов в тетралогии «Братья и сестры». В ней он показал жизнь колхозников, а позже совхозников села Пекашина Архангельской губернии 1930-х — 1960-х гг. в горе и радости, падении и восстании. 

Горе

В «Братьях и сестрах» горе, голод, непосильный и нереальный для физических сил человека труд пронизывают жизнь деревни колхоза «Новый путь» до 1950-х гг. Голое, холодное небо, голая, мертвая земля военной весны является одним из смысловых кодов той жизни. Идущие в поля на работы дети и старики, женщины, ждущие писем с фронта от мужей и получающие похоронки. Матери, оставшиеся без кормильцев с малыми детьми. Старики, потерявшие сыновей, — вот те, которые должны не только спасти своих родных, но выполнить невыполнимые колхозные нормы. Женщины здесь становятся ударной силой. Председатель колхоза Анфиса называет их святыми. [6] И пашет сама вместе с ними, голодает вместе с ними, отстаивает их интересы в райкоме, за что ее потом снимают с должности председателя. В этом общем горе они все друг другу родня и порой не только по крови, они родня по общим судьбе и беде. «Братья и сестры» — называет их Ф. Абрамов.

Но не только война, но и новая советская эпоха становится и испытанием, и горем для людей. В этом смысле значима история Евдокии, жены убежденного старика-коммуниста Калины Дунаева. Ф. Абрамов выделяет ее в отдельное повествование и называет «Житие мученицы Евдокии». В самом этом названии автор подчеркивает то, что героиня подобна христианской мученице: не разделяя и достаточно трезво оценивая поступки мужа, она по долгу любви следует везде за Калиной и проходит с ним весь его путь, исполненный лишений и бед.

А он ездит по всем «горячим точкам» 1920—1950-х гг. не потому, что его посылает коммунистическое руководство, но по зову исключительно собственного сердца. Прочитав в газетах или узнав от товарищей, что в каком-либо месте начинается или грандиозная стройка, или борьба с басмачами, он собирается и едет туда. И везде вместе с ним Евдокия с ребенком, будущим мучеником. Когда Калину отправили в лагерь за то, что он защищал своих невинно арестованных товарищей-коммунистов, Евдокия от него не отказалась. Не отказался и сын, хоть мать и просила его об этом, чтобы как-то облегчить участь ребенка. Сама Евдокия очищала канализацию (больше ее никуда не брали работать), смрад от этой работы, издевательства преследовали ее и ее сына. А потом Евдокия начала поиски мужа и объехала все лагеря страны. Нашла и чудом спасла от смерти. А единственный сын погибает на войне. До конца жизни Калины Дунаева (умирает он уже в 1960-х гг. в убогой избе, ничего не нажив) его жена Евдокия остается с ним, продолжает его любить и провожает его в последний путь.

Когда такое читаешь, то понимаешь, что это, действительно, не жизнь, а житие мученицы Евдокии. И не только ее, но и других, прошедших путь, близкий ее пути.

«Праведная и святая жизнь, которой они тогда жили…»

Это слова из заключительной части эпопеи Ф. Абрамова под названием «Дом». Она посвящена жизни пекашинцев 1960-х гг. «Старухи вспоминали и дивились той праведной и святой жизни, которой они жили» [7], — пишет Ф. Абрамов о жизни в военное время. К этой теме праведности Ф. Абрамов будет возвращаться на протяжении всех четырех частей еще не раз. Так, Евсевий Мошкин, человек древлеправославной веры, старообрядец (знаменательно, что действие тетралогии разворачивается в старообрядческих местах Архангельской губернии, где вера хранилась веками) говорит, почти дословно повторяя формулу древнерусской жизни: «Я с малых лет ногами в земле, глазами в небе» [8]. В конце тетралогии этот жизненный принцип выражает человек другого времени Михаил Пряслин: «Я хоть и сижу по самое брюхо в земле, а к небу-то тоже глаза подымал» [9]. Собственно это и есть вектор тяжелой, бедной жизни пекашинцев, полной забот о хлебе, корове, трудоднях, сдаче плана. Потом это уже жизнь в благоустроенных домах с хорошей мебелью, у некоторых с отсутствием коров, (молоко можно купить), с запущенными, не засаженными полями, которые, несмотря ни на что, засаживали в тяжелое военное время, с пустой безрыбной рекой. Сейчас уже нет нужды, и не надо ни коровы, ни рыбы. Но и в этом материальном благополучии, так располагающем к земле, присутствует взгляд на небо.

 В «Братьях и сестрах» Ф. Абрамов показал удивительное явление — сохранённый в советскую эпоху христианский психотип. Это гораздо глубже, чем христианское мировоззрение: оно все-таки охватывает сферу сознания. В наше время, когда открыт доступ к духовной литературе, люди стремящиеся к православию, могут получить и православное образование, и православное мировоззрение. Но научиться видеть, чувствовать по-православному гораздо труднее. Вспомним, как в благодарственной молитве Симеона Метафраста после Причащения причастившийся просит: «Душу очисти, освяти помышления. Составы утверди с костьми вкупе. Чувств просвети простую пятерицу» [10]. Это наш идеал — измененный Божией благодатью весь человеческий состав. Вот какие-то контуры этого идеала показывает Ф. Абрамов у некоторых своих героев. Они вдруг начинают мерить свое время через отсылку к церковным праздникам и событиям, как это свойственно православному мировосприятию: Великим постом произошло то… Воспринимают природу через церковную службу: «Михаил любил птичью заутреню» [11]. Лиза, его сестра, сравнивает свою дорогу по раскаленному песку с путем Марии Магдалины, о которой ей рассказывала одна из деревенских старух.

О сакральном, святом, присутствующем в земной жизни пекашинцев, Абрамов пишет и прямо, и как бы сокровенно, показывая этот святой мир через художественную деталь. Например, белые платки двух героинь Анфисы и Лизы, несомненно, несут особую символику белого света, присущего христианскому образу. Автор говорит, что белый платок Анфисы ни с чем не спутаешь, он виден везде, платок, «который ярче снега горит» [12]. Так, сакральное пространство «тайно светит» в жизни этого села. 

И здесь перед нами закономерно встает вопрос — почему? Почему в советском колхозе, потом в совхозе, люди, отнюдь не старые и отнюдь не старорежимные (Анфиса — председатель колхоза), оказываются  наряду с пекашинцами старшего поколения причастными к миру отечественной традиции?  И, что может быть еще удивительнее, как так получилось, что обо всем этом, когда в 1960-е года одновременно с «оттепелью» начинаются новые гонения на церковь, пишет коммунист, участник войны, бывший следователь СМЕРША (до октября 1945 года) писатель Ф. Абрамов? Он сам в своем произведении дает нам ответы на эти вопросы. 

Ф. Абрамов показал нам один из феноменов советской эпохи. Он запечатлел, что в человеке помимо головы, которую легко заморочить и забить абсурдными идеями, есть и другое. Это душа. Она не умирает, ее труднее обмануть, она живет по своим, не материальным, Божеским законам. (Интересно, что, например, у людей с деменцией их душа может быть более развита, чем тогда, когда они были в полном здравии. Сознание —  одно, душа – другая). И вот эта душа — христианка по своей природе, и соответственно веками сложившийся, заложенный в родовой памяти христианский образ живет и в главных героях Пекашина, и в их авторе Федоре Абрамове. Это и есть христианский психотип, о котором мы писали выше.

Так, мы видим, что в советское время,  несмотря на  попрание религии, у советских людей сохранялись глубинные корни  православной традиции. Кроме того, и само время с его бедами, горем косвенно способствовало у некоторых сильных и чистых характеров их взгляду на небо. И обретению своего Дома. [13] 

Дом

Так называется заключительная часть тетралогии Ф. Абрамова. Очевидно, что в заключении всегда пишут о не случайном, а о чем-то заключающем. О чем же эта последняя повесть? Она — о потере и обретении самих себя и своего Дома.

В этой повести Ф. Абрамов неожиданно и правдиво показывает нам, как люди с христианским психотипом перестают быть друг другу братьями и сестрами. Это происходит и с духовным, и с кровным родством. Например, в дружной семье Пряслиных старший брат, заменивший отца, опора и глава семьи, сам становится причиной разладов. Любовь оскудевает. И вера тоже. Так, Евсей Мошкин, прямо и твердо исповедовавший Бога в военное и послевоенное  тяжелое время, опора пекашинцев, постепенно спивается и  падает на дно силосной ямы, ломает ноги и умирает. 

Закономерно, что в таком состоянии человек теряет и свой Дом. Поэтому автор показывает, как дома в Пекашине или ветшают, или их сознательно разрушают, или строятся современные «дома, похожие на вагончики» [14], как воспринимает их младший Пряслин. Между прочим, таков и дом старшего Пряслина — Михаила, прекрасно построенный им, но лишенный чего-то. «Широта души …чувство красоты» [15]  были присущи  старым домам и отсутствуют в новых. И еще одна деталь. Лизу Пряслину, воплощению самоотверженной любви, зашибает деревянный конь, которого она помогает брату поставить на крышу своего родового восстанавливаемого им дома. Это глубоко символично. Деревянный конь — важная, центральная деталь северной избы. Он охраняет дом от разладов, несет тишину в семье. Он, устремленный к небу, солнцу, охраняет и душу человека в ее стремлении к небу. И такой  старинный дом не могут восстановить герои Ф. Абрамова. [16]

Итак, судьбы главных героев, как и судьба их материальных домов печальны. Это такой конец всему? Нет. Ф. Абрамов показывает не только духовное падение, но духовное восстание человека. Особенно очевидно это в истории конца Евсея Мошкина, где почти все символично. В пьяном виде Евсей сваливается в силосную яму. Но когда он протрезвел, он продолжает лежать в ней три дня и три ночи. Силосная яма с ее нестерпимым запахом   — символ падения человека. Конечно, здесь вспоминаются слова из покаянного канона ко Господу Нашему Иисусу Христу: « Якоже бо свиния  лежит в калу, тако и аз греху служу..» [17]. Но  когда он протрезвел, то  уже сознательно продолжает лежать в смраде ямы, как в смраде своего греха. Зачем? На этот вопрос отвечает сам Евсей: «Три дня, три ночи лежал в скверне, как Лазарь во гноище, [18] — зачем? А затем, чтобы очиститься перед смертью, грехи с себя снять…» [19]. Три дня и три ночи после этого он лежит еще у себя в избе, при этом знает, что умрет в воскресенье, что и происходит. (Здесь Ф. Абрамов указует на возможную  праведность героя: по преданию, праведные люди знали день своей кончины). Смерть в воскресенье, также по народному преданию, это смерть праведника. Цифра три в данном контексте тоже связана с темой Воскресения: она указует  на Воскресение Господа, который был во гробе три дня и три ночи (Мф. 12: 38). Духовное очищение Евсея происходит, и он умирает уже не как пьяница, а как очистившийся от своих падений человек. После его смерти в воскресенье идет дождь, и «набожные старушонки увидели в этом особый знак: 

— Вот как, вот как наш заступник!  Господу Богу престал,  не об себе, об нас грешных забота: не томи, Господи, людей, даждь им влаги  и дождя животворныя…» [20]. Ф. Абрамов не случайно  показывает особое  отношение к Евсею после его смерти как к праведнику и заступнику. Кто знает, может  быть, это и авторское восприятие, ведь не случайно он дает этому герою имя «Евсей», что в переводе с греческого означает «благочестивый, богоугодный».

Меняется и Михаил Пряслин. Трагическая смерть Лизы Пряслиной открывает у него  него глаза на самого себя, и через его глубокое раскаяние в его душу снова возвращается любовь. 

Глубокое неожиданное раскаяние происходит в душе блудного сына Егорши, оставившего дом, жену, сына и после многих лет скитаний в поисках веселой и легкой жизни нераскаянным вернувшегося на Родину. Уход Евсея, высокий и очищающий, преображает и Егоршу, который был в этом  дни рядом с ним и видел истинное покаяние и очищение души.

Так, герои обретают самих себя. Но при этом они обретают уже не отчий родовой дом (этого не вернёшь и к этому не вернешься, что честно показывает Ф. Абрамов), а дом духовный. 

Остановимся на этом. В «Доме» Евсей Мошкин говорит: «Главный дом человек у себя в душе строит. И тот дом ни в огне не горит, ни в воде не тонет. Крепче всех крепостей и дворцов» [21]. Такое понимание Дома оказывается неразрывно связано с феноменом Дома, сформированного древнерусской духовной традицией, и соотнесено с новозаветным представлением о нем (ЛК, 11: 24). Оно типично для православного отечественного мировосприятия. Удивительно здесь и то, что Ф. Абрамов, еще раз подчеркиваем — советский писатель, доносит именно такое понимание Дома до своего читателя, советского человека. Как это ни парадоксально, именно для него оно становится актуальным. Почему? Стены прошлого восстановить трудно. Порой невозможно, что и показано в последней повести. А дом души? Оказывается, что трудно, но возможно. Горит и тонет бревно, а душа не умирает. Падает, рушится, но поднимается со дна падений.

И, наконец.

Тетралогия Ф. Абрамова не только о Пряслиных. Это и о нашей современности. Наши дома, их история только отражают нашу душу, нашу историю. Но в конце произведения через открытый трагический финал герои обретают свой духовный нетленный Дом души, о котором говорит Евсей Мошкин.

Наше прошлое и наша Родина показаны Ф. Абрамовым в их реальности. В красоте и в немощи. Не будем бояться говорить о страшном и тяжелом в нашей истории. Не будем творить «благоуханных легенд» (А. Ахматова) о Родине. Но постараемся учиться видеть с дна оврага звезды и сложный путь человека к своему Дому в самые тяжелые для него времена потерянности и бездорожья. 

После чтения…

И вот мы закрыли последнюю страницу тетралогии Ф. Абрамова о теперь уже нашем далеком прошлом.

Что возьмем мы из нее в наш сложный современный мир? Конечно, осознание того, что нашу Родину, несмотря на ее падения, любить можно.  Даже тогда, когда лучшие ее представители перестают быть лучшими, пьянствуют, разрушают семьи, отчие дома? Ф. Абрамов показывает, что — да. Потому что все потеряв в своем падении, они встают и снова строят уже самое главное и нетленное — свой духовный Дом. Потому что в своей жизни, голодной или сытой, но все равно полной труда и земных забот, они помнят о небе. Потому что они сохранили в себе одно из коренных свойств русского человека: в лаптях строить храмы, а сапоги — это потом, как образно говорил о. Валериан, теперь архимандрит Серафим (Кречетов) об устремлении человека Древней Руси к небу.

А еще мы увидели, как этот храм души был сохранен в самое тяжелое для его сохранения время. Когда слово «душа» было словом из другого, несоветского словаря. Почему же в советском прошлом советский писатель пишет именно о ней?  И почему взгляд на небо был сохранен людьми? Потому что в человеке 1920-х — 1950-х гг. еще была жива память о многовековой православной традиции, еще был жив христианский психотип, и люди чувствовали, воспринимали мир порой вопреки своему «новому» сознанию — неожиданно по-христиански. Душа-христианка не умирала.

Наконец,  Ф. Абрамов   реалистично показывает, что прошлого во всей его красоте  старинных домов, старинных людей с их ширью души не вернуть, все это потеряно. Более того, один из главных символов  старинной жизни  —  заветный конек на доме  – убивает Лизу Пряслину. Почему? Об ответе автора, если он есть, можно только догадываться. Может быть, потому что даже самые положительные герои, и те, не смогли защитить своих Домов: так, например,  любовь и мягкость Лизы оборачиваются бесхарактерностью, и она отдает завещанный ей дом Ставрова людям, которые его сознательно разрушили. А двое других пекашинцев  были причастны к разрушению церквей.  Поэтому то, что было прекрасно, не вернуть, это наказание за содеянное с ним  (с этим прекрасным в прошлом)  в 1920е -1930е гг. Но подняться и изменить Дом своей души – эту благодатную возможность Господь оставляет людям.

И последнее. Узнавая о тяжелом прошлом России, о женщинах, стариках, детях, из последних сил выполняющих невыполнимые колхозные нормы, о невинно осужденных и много о чем еще, у современного человека иногда возникает вопрос: «А за что такую Родину любить?» И вот здесь надо помнить: государственная власть и Родина — это разные понятия. Даже при «плохом» политическом строе ни у кого из нас не встает вопрос о том, любить ли мне своих мать, братьев, сестер? Дом? Мы не спрашиваем об этом и любим.

И кто хочет, найдет пути к любви, а кто не хочет — найдет причины не любить — тут у каждого свой выбор.