Миссия России

«Идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности… Призвание, или особая идея, которую мысль Бога полагает для каждого морального существа – индивида или нации – и которая открывается сознанию этого существа как его верховный долг, – эта идея действует во всех случаях как реальная мощь, она определяет во всех случаях бытие морального существа» [1] .

Каждый народ уникален, история каждой нации неповторима, ценна и несет на себе отблеск Божьего замысла. И эта уникальность определяется набором свойств и черт, отличающих историю одного народа от другого.

Историософии России посвящены многочисленные исследования, о ее судьбах и миссии спорят и продолжают спорить – все это с несомненностью свидетельствуют об ее особом положении во всемирной цивилизации, в которую она пришла значительно позже прочих наций, имеющих многотысячелетнюю историю.

И, несмотря на столь позднюю включенность в историю, нашей стране не раз удавалось показать удивительные темпы развития. То, на что у других народов уходили столетия, мы очень быстро усваивали, приумножали и делали своим. Несомненно, это отличает Россию от других наций и позволяет в том числе и в этом увидеть особую идею Бога о нас.

Так, приняв Крещение, мы вошли в мир великой греческой и римской культуры, наследницей которых стала Византия, просветившая нас светом Христова учения. И менее столетия потребовалось нам, чтобы создать памятники культуры, равные византийским. Народ, только что получивший письменность и включенный в цивилизационную орбиту, создает уникальные и неповторимые образцы архитектуры, письменности, иконописи, которые не уступают по красоте и философской многомерности шедеврам Византии.

И такое в нашей истории случалось не раз. В другой поворотный момент нашей истории – в петровскую эпоху – мы стремительно вышли из средневековья и, построив на пустом месте новую столицу Петербург, явили миру уникальные образцы художественной зрелости и самостоятельности в зодчестве, в живописи, литературе. Вот уж действительно: русские долго запрягают, но быстро едут.

Но за этими стремительными взлетами русской культуры скрываются и многочисленные опасности, с которыми сталкивалась наша страна и многие из которых достойно преодолевала.

«…тот, кто посмотрит на историю России с высоких идейных позиций, увидит картину предельного драматического напряжения: напряжения внешнего – военно-политического, и внутреннего – социального, духовного, нравственного, религиозного…

Россия во все эпохи должна была выдерживать своеобразный, только ей свойственный груз жизненных проблем, который требовал от народа сил и способностей, развитие и упрочение которых в высшей степени осложнялось самой историей…

Создаётся такое впечатление, что ангел-хранитель России больше всего неукоснительно заботился о закалке народной души путём испытаний и избегал даже намека на изнеженность её. Кажется, всё было как бы предусмотрено для того, чтобы генетически, изнутри одарить народ талантами, но зато извне создать для него самые тяжкие жизненные условия, какие только можно представить» [2].

Чтобы понять замысел Творца о народе и стране необходимо научиться за событиями прошлого, за историческими фактами разглядеть нечто более абстрактное, обобщенное, духовное. И именно это обеспечивает нации будущее, восстанавливает преемственность поколений. В этом случае нация из состояния слепого котенка становится зрячей, рефлексирующей, способной предстоять перед Творцом и Историей.

«Возраст русской идеи есть возраст самой России» (И.А. Ильин).

И действительно первое драматическое напряжение, которое История судила нам пережить, случилось в Средние века, в самые ранние годы становления нации. Восприняв в днепровской купели духовной опыт и культуру западной цивилизации, мы стали в определенной степени наследниками античного мира, мы выбрали Запад в противовес соседнему

Востоку — половецкому и хазарскому, персидскому и китайскому. Византия, приобщившая нас к цивилизации, по своей идеологии была сердцем и носительницей всемирной империи и всемирной культуры, христианским воплощением и завершением Римского универсализма. П.Я. Чаадаев очень тонко заметил, что в это время мы единственный раз в своей истории не испытывали комплекса перед западом, не задавали себе наш извечный вопрос, кто мы: Восток или Запад. Мы в полной мере ощущали себя этим самом Западом, противопоставив себя диким степным народам. Но этот период оказался недолгим, мы вскорости оказались отрезанными от Запада. В 1054 году произошла схизма (разделение Церкви на Восточную греко-католическую и Западную римо-католическую), и Византия, а вместе с ней и Киевская Русь, оказались противопоставлены Западу. На долгие столетия исторические пути России и Запада разошлись, опустился «железный занавес». Для России, для её культуры Запад с тех самых времён стал одновременно полюсом и притягивание и отталкивание. Мы тянулись к Западу, потому что Россия всегда чувствовала себя, по слову Чаадаева, членом «великих семейств рода человеческого», и при этом мы всегда понимали, что отрыв от общения, от общих ценностей, от общих исканий, от великой Европейской культуры грозит для России гибелью. А отталкивались мы от Запада, потому что всегда инстинктивно понимали, насколько мы другие, мы всегда осознавали свое глубокое отличие от Запада. И всегда мы понимали, что необходимо сохранить органически своё, не сводимое к западу. О нашем своем замечательно сказал Н.А. Бердяев:

«Русская идея не есть идея цветущей культуры и могущественного царства, русская идея есть эсхатологическая идея Царства Божьего… Для постижения России нужно применить теологальные добродетели веры, надежды, любви»[3] . И в этом, безусловно, обнаруживается идея Творца о нас, наша миссия.

И поэтому эти многочисленные волны западных влияний периодически заливавших русское сознание во все века всегда встречали сопротивление, недоверие и страх потерять свою уникальность, отказаться от замысла Бога о нас.

Схизма привела к прочно укоренившейся в нашем сознании мысли о том, что Запад пал и погряз в еретичестве. Но случилось так, что вскоре и Византия пала, и не просто пала, а исчезла с исторической арены. Мы остались одни, и для наших предков это было несомненным свидетельством нашей избранности, поскольку мы не осквернились и не впали в ересь. И наша миссия состоит в том, чтобы эту чистоту и незапятнанность донести до конца истории. В религиозно-культурном плане это выразилось в апокалипсизме старца Филофея и его теории «Третьего Рима» и последнего царства, в самоутверждении Стоглавого Собора, в риторике вождей старообрядчества Неронова и Аввакума, а потом в пафосе славянофильства и вплоть до наших дней в страстном утверждении и искании единственности мессианской самобытности России.

А с другой стороны, очень рано в нашей истории появилось движение лицом к западу, к его культуре, к его техническому прогрессу, к гуманизму, к главенству права, к демократическим свободам. Эта установка появилась не с Петром Первым, а гораздо раньше. Ее следы можно увидеть ещё в Киеве и в Новгороде, как и потом в Московской Руси. На западный манер часто одевался и по-западному забавлялся царь Алексей Михайлович, у Запада, а совсем не у Византии взял свои идеи о главе церкви над государством Патриарх Никон.

Мы словно бы подвешены над двумя пропастями. С одной стороны, старовер раскольник в апокалиптической панике уходящей под защиту и покров непроходимых дремучих лесов, а рядом легкомысленный интеллигент почти с такой же страстью отрекающийся от всего национального.

Наша историческая задача, нерешенная и сегодня, найти компромисс между Востоком и Западом, избежать крайностей. И искать путь к этому компромиссу мы должны в тех особенностях нашего характера, которые дарованы нам Богом.

«Ужиться народ русский со всяким может, ибо много видел видов, многое заметил и запомнил в долгую, тяжелую жизнь свою двух последних веков… Способность примирительного взгляда на чужое есть высочайший и благороднейший дар природы, который даётся очень немногим национальностям»[4] , — говорил Ф.М. Достоевский.

Тот же Достоевский в своей знаменитой Пушкинской речи говорил о всемирной отзывчивости русского характера. И надо найти не просто компромисс. Наша миссия вернуть Западу утраченную им целостность и единство, и тем самым вернуть Запад России, а Россию Западу. Воссоздав свое собственное единство, целостность своей культуры Россия укажет путь и Западу. «От Востока звезда воссияет», — говорил Достоевский в романе «Братья Карамазовы».

Другая задача, которую Бог поставил перед Россией, связана с дарованной нам огромной территорией, с нашими необъятными просторами. Они не просто нам даны в пользование, на них проживают многочисленные малые и не очень народы, за которых мы несем ответственность. Так случилось в нашей истории, что и прирастание территориями было продиктовано неизбежностью.

«С первых же веков своего существования русский народ оказался на отовсюду открытой и лишь условно делимой равнине. Ограждающих рубежей не было; был издревле великий «проходной двор», через который валили «переселяющиеся» народы, – с востока и юго-востока на запад… Возникая и слагаясь, Россия не могла опереться ни на какие естественные границы. Надо было или гибнуть под вечными набегами то мелких, то крупных хищных племён, или давать им отпор, замирять равнину оружием и осваивать её. Это длилось веками; и только враги России могут изображать это дело так, будто агрессия шла со стороны самого русского народа, тогда как «бедные» печенеги, половцы, хазары, татары (ордынские, казанские и крымские), черемисы, чуваши, черкесы и кабардинцы – «стонали под гнетом русского империализма» и «боролись за свою свободу»… Россия была издревле организмом, вечно вынужденным к самообороне… История России подобна истории осаждённой крепости. И среди «осаждающих» её народов редко бывал один, обычно два или три, но бывало и пять, девять, а с Наполеоном пришли целых двенадцать»[5] .

Мы вынуждены были расширять наши территории и включать в государство различные коренные народы.

Но свою национальную политику мы строили на особых началах, отличных от западных. Бердяев, сравнивая немецкий и русский характер, отмечал: «Германская идея есть идея господства, преобладания, могущества; русская же идея есть идея коммюнотарности и братства людей и народов»[6] .

Идея гуманитарной миссии русского народа связана еще и с тем, что русская мысль всегда была чуть ли не целиком поглощена вопросами социального устройства, защиты слабых, чувством «всеотзывчивости». И это отличало русский мир от западноевропейского, где общество с ранних веков оказалось построенным по принципу иерархического подчинения одних социальных элементов другим. В западном сознании очень рано возникла проблема правовых гарантий, поскольку феодальное общество было озабочено в первую очередь сохранностью своих прав по отношению к другим. И из-за этого личность как носительница этих прав определяла социальную философию Запада. И таким образом там развитие было сосредоточено на проблеме прав личности больше, чем на проблеме справедливости. У нас иначе. Характерно, например, что главным долгом у нас всегда считалось «печалование», которое не определялось никакими правовыми юридическими нормами и суть его скорее выражена в Пушкинском стихе: «И милость к падшим призывал». Важно не то виновен или не виновен преступник, важно то, что с той минуты, когда он стал падшим, вступает нравственный закон жалости и сострадания.

Возвращаясь к проблеме коренных народов, вошедших в границы страны, важно сказать, что и государство и Церковь сделали многое, чтобы включить этих людей в цивилизованный мир. Как когда-то сделала по отношению к нам Византия.

«Истоки письменной словесной культуры удмуртов, марийцев, чувашей были определены концепцией российского просвещения с его научно-познавательной и морально-нравственной направленностью, впитавшей в себя высокую духовную культуру Древней Руси и идейный потенциал новой русской культуры»[7] . Русская культура в просветительских и миссионерских задачах видела свою основную миссию по отношению к многочисленным народам, вошедшим в империю. И благодаря русским была сформирована система национального образования, произошло становление национального языка – создание алфавита, письменности, расширение лексико-семантической базы. При этом русская культура бережно сохраняла национальные обычаи и традиции.

Активное освоение юго-восточных земель в XVI-XVIII веках дало основание для просвещения татар, башкир и других народов Поволжья. На этой ниве трудились великие просветители инородцев Поволжья святые Казанские Первосвятители — архиепископ Гурий и его соработники — святые Герман и Варсонофий.

В XVIII и XIX веках шло просвещение и христианизация Сибири и Америки. Христово Евангелие здесь проповедовали великие миссионеры — святитель Иннокентий (Вениаминов), митрополит Московский и Коломенский, архимандрит Макарий (Глухарев), митрополит Алтайский Макарий (Невский). Их просветительная деятельность привела к тому, что были открыты миссионерские училища и школы, появилось книгопечатание на национальных языках, прежде не имевших письменности. Особое развитие получили зарубежные миссии: Урмийская (Иран и Турция), Пекинская, Японская.

Эта деятельность продолжилась и в советские годы, когда в национальных республиках открывались университеты и научные институты, театры и музеи, школы и больницы.

Прошлое только тогда приобретает всю свою важность, когда оно перестаёт быть частью настоящего, начинает ощущаться его отсутствие. Мы сейчас переживаем именно этот период. Пустота, которую ощущаешь в сегодняшнем мире, заставляет многих обратиться к прошлому, к давним традициям и к их изучению. И это объясняется не только эстетическими или историческими увлечениями — интересуются прошлым, потому, что именно восстановление преемства традиций – основа, без которой культура остаётся повисшей в каком-то искусственном безвоздушном пространстве.

Как и в предшествующие века, русское общество опять разделено: одни спасение от западного влияния начинают искать в возрождении мессианско-национальной традиции прошлого, в мире, который навеки запечатлен в русской иконе, в архитектуре Владимира и Новгорода, в преданьях старины глубокой. Грустно, что многие из этих людей западный мир знают лишь понаслышке, из книг и оценивают его по расхожим стереотипам.

А с другой стороны, в новом западничестве все сильнее и сильнее звучит нота почти стыда за якобы возобновление рабства и тирании, за вынужденный отказ от права и порядка, за все то, что называется азиатчиной. Эти люди требуют открыть двери и окна на Запад, снова учиться, снова общаться, снова вступить в Великую семью народов. Для них Запад — ключ к свободе, к творчеству, он обещание будущего в беспросветном настоящем.

И те, и другие теряют из виду настоящую Россию, им часто не интересна идея Бога о великом народе. И казалось бы, при сегодняшних достижениях технического прогресса, когда, не выходя из дома можно оказаться в любом великом музее мира и восхититься шедеврами художественного творчества, когда одного нажатия кнопки достаточно, чтобы стали доступны уникальные собрания крупнейших библиотек мира и доступны великие произведения кино и театра, так легко найти компромисс между Россией, Востоком и Западом. Но на деле ситуация парадоксальна: когда это все доступно, оно в тоже время оказалось мало кому нужно.

А великая задача вернуть Запад России, а Россию Западу так и остается трудной и нерешенной.