Образ усадьбы в эмиграции

Трагическая русская история ХХ века вынужденно разделила «русский мир»: на тот, что стал советским и тот, что оказался в изгнании. Тяжело было и тем, и другим. Физически потерявшим Родину оставалось только сохранить ее в памяти, пронести ее свет через всю свою жизнь, передать детям. История русской эмиграции – это череда таких попыток, часто неудачных, почти никому не удавалось без болезненной памяти о России прожить свою жизнь в изгнании.

Мир художественной культуры столкнулся с подчас неразрешимой задачей – как сохранить свой талант, как реализовать свое предназначение на чужбине.

«Вне Родины нет искусства», — говорил великий русский художник Филипп Малявин, вынужденно эмигрировавший в Ниццу. Он, как и многие ему подобные, творил в эмиграции. Но как отличается то, что им создано было во Франции от полотен русского периода. Ничего равного созданному в России он создать там так и не смог.

«Малюет он и сейчас неплохо, – писал о нём его друг, знаменитый певец Федор Шаляпин, – да только все его сарафаны полиняли, а бабы сделались какими-то тощими, с постными лицами… Видно, его сможет освежить только воздух родных полей, и больше ничто».

Чтобы уменьшить боль от потери своего привычного уклада жизни, эмигранты снова и снова возвращались мыслью и памятью в русский мир, на Родину. Одним из самых заветных образов потерянной Отчизны для них стала русская усадьба.

«В дворянских усадьбах сгустилась вся суть русской культуры; то были интеллектуальные теплицы, в которых распускались самые красивые цветы. Из них вышли Пушкин, Лермонтов, Толстой, Тургенев, Лесков, наши великие писателя, наши лучшие музыканты и поэты. Если русско-византийская культура проявилась в богоносной красоте икон, то эволюция нашего общества после Петра проявилась вовсе не в архитектуре Царского Села или сокровищах, собранных Екатериной в Эрмитаже, а в рождении очень своеобразного и ни на что не похожего мира русских усадеб»[1].

Миф о русской усадьбе в эмиграции в среде художественной интеллигенции существовал в двух формах: большинство пытались воссоздать «дворянское гнездо» памятью в своем творчестве, писали о нем стихи и романы, рисовали картины, сочиняли музыку, создавали спектакли. Цветаева шутливо говорила о таком дворянстве: «В начале Революции было у меня такое шутливое изречение: «Крестьян в 1603 г. прикрепили к земле, дворян (в 1918 г.) — к воздуху». И лишь немногие пытались физически, материально воскресить русскую дворянскую культуру, воплотить некое подобие усадебной жизни на чужбине. Бунин, например, в 1920 г. оказывается во Франции – сначала в Париже, а потом на юге страны. Чтобы меньше чувствовать горечь изгнания, он пытается на чужбине возобновить привычный для большинства русского дворянства распорядок жизни – на лето уезжать из города на юг. Бунин хочет жить летом в доме на юге Франции, а зимой – возвращаться в крупные города, например, в Париже. Скитания приводят его в Грасс, где он снимает различные виллы. И везде «ему все мерещится какая-то необыкновенная, уютная, деревенская дача с огромным садом, со множеством комнат, со старинной деревянной мебелью»[2].

Именно там он напишет свои знаменитые произведения: «Темные аллеи», «Митину любовь», «Жизнь Арсеньева», и неслучайно все они будут посвящены русской усадебной культуре, образу «дома».

И на этих чужих виллах, в неродных для него домах неизменным для писателя оставалось одно – где бы он ни жил, какие бы материальные трудности не испытывал, он неизменно следовал традиции именно русского барского гостеприимства. Его друзья отмечали, что это был русский дом — открытый, хлебосольный. Часто принимали своего рода «странноприимцев», «страждущих», тех, кому нелегко, — что тоже было в традиции русской усадебной жизни. Так, Бунин горько заметил: «Живём мы коммуной. Шесть человек. И ни у кого гроша нет за душой — деньги Нобелевской премии давно уже прожиты. Один вот приехал к нам погостить денька два. Было это три года тому назад. С тех пор вот так и живёт, гостит. Да и уходить ему, по правде говоря, некуда – еврей. Не могу же я его выставить»[3].

В «Грасском дневнике» Г.Н. Кузнецовой есть запись от 17 декабря 1929 г., которая показывает, что Россия всегда была рядом с писателем:

«Перед обедом сидели с Зуровым у него в комнате, и он читал вслух «Суходол». В середине вдруг оба остановились и стали смеяться, и он сказал: «Конечно, тот же Суходол! И нечего говорить о Европе! Здесь тот же самый, чистейший Суходол, и все мы оттуда![4]».

У другого замечательного писателя эмиграции – Михаила Осоргина – в изгнании, во Франции возникает желание свой небольшой клочок земли превратить в некое подобие райского уголка, места спасения, отделив себя с его помощью от чужеродного, неуютного мира вокруг – и обязательно наполнить его русским духом, чувством Родины:

«Счастье – зарыться в книги или в цветочные клумбы, быть в молчаливом, но таком достойном обществе неживших людей, немых животных и растений, — то, что французы, применяясь к своему изысканному вкусу, называют башней latourd`ivoire, а мы русские, чуждаясь замков, именуем кельей под елью. Ни в ком не нуждаться, никому и ничему не быть помехой. Может быть, это – усталость, но, во всяком случае, не слишком дерзкое к жизни требование»[5].

«Времени у нас такое непривычное обилие – что можно сойти с ума. А мы хотим выжить – и спастись»[6]

«Во что бы то ни стало спасти дух!»[7].

И писатель спасается в традиционных русских усадебных занятиях: ведет обширную переписку, занимается сочинительством и философствованием.

Большинство же русских эмигрантов навсегда распрощались с поруганными и разрушенными усадьбами на Родине – они для них превратились в миф, в который возвратиться можно лишь памятью, мечтой или художественным воображением. Надежд на реальную усадьбу, на воскрешение в ней русского духа, пусть даже и на чужбине, у большинства не было.

Литература эмиграции очень болезненно и предельно лично воспринимала крушение прежнего мира: их боль вырастала до вселенского масштаба – Свет борется с Тьмой, Космос с Хаосом. Одно из самых пронзительных произведений русской литературы этого периода – роман «Солнце мертвых» И.С. Шмелева. Великое значение этого текста в том, что он соединяет огромное, космического масштаба, обобщение с предельно личным, даже интимным. Оттого так трудно определить жанр этого произведения: и художественное произведение, и публицистика, и интимный дневник, и фольклорный плач. О крымском доме писатель пишет:

«Поминки правят… Я смотрю на свой домик. Последний угол! Последняя ласка взгляда была на нем… Через узенькие оконца солнце вбегало радостными лучами, играло в родных глазах. Оно и теперь вбегает, все на те же места кидает свои полоски и пятна — на трескающиеся стены, на половицы, исчерченные шагами, на маленький белый столик, в чернильных пятнах и росчерках… Крохотная веранда, опутанная глициниями, оголившимися к зиме… Когда-то воздушные кисти их весело голубели в живых глазах. Заплаканные стекла, давно не мытые… Уйдем… и завтра же выбьют стекла, развалят стены, раскроют крышу, поволокут, потащут… с довольным гоготом мертвецов. Упадут кедры, кипарисы и миндали, и кучи мусора поползут мутными струйками в ливнях…

Глядит домик: уйдешь?.. Глядит сиротливо, грустно: уйдешь.

Я осматриваюсь, ищу опоры. Стиснуть зубы и умереть?.. Даться покорно смерти… Умирают безмолвные. Какие, куда — дороги?..

Держит дикарь в шлыке обгорелую черепушку, пальцы сует в глазницы… пощелкивает… — был какой-то! На перевале снега, пустые дороги в море… пустые — за горами. И дальше — снега, снега… Ну, какие, куда — дороги?!..»[8].

Почти в тех же словах, как о вселенской катастрофе, пишет о своем изгнании и необходимости выжить в одном из своих рассказов и Бунин: «И росло, росло наваждение: нет, прежний мир, к которому был причастен я некогда, не есть для меня мир мертвых, он для меня воскресает все более, становится единственной и все более радостной, уже никому не доступной обителью моей души! <…> Запустение, окружающее нас, неописуемо, развалинам и могилам нет конца и счета: что осталось нам, кроме «Летийских Теней» и той «несрочной весны», к которой так «убедительно» призывают они нас?»[9].

Писатель Борис Зайцев создал в эмиграции тетралогию «Путешествие Глеба» (1934-1952), посвященную становлению человека на фоне русской усадьбы. Уже в первом романе тетралогии «Заря» так необходимая писателю в изгнании усадьба воспринимается местом почти райского счастья и гармонии:

«Двухэтажный барский дом, каменный, с деревянной пристройкой. Июньское утро, ничем от других не отличающееся – для всех, но не для некоего маленького человека. Вставши, умывшись, в деревенской своей курточке стоит он на галерейке стеклянной второго этажа – просто на минуту приостановился, прежде чем спускаться в сад пить чай. Внизу с этой стороны двор. Конюшня, каретный, людская изба его образуют. И на дворе Петька запрягает лошадь – каждое утро ездит отец за пять верст на Шахту. За крышами построек видны огороды, пологим скатом сходящие к Жиздре в лугах, и направо сосонник, а над лугами опять ровное взгорье к горизонту, у самой черты его мягко-зубчатый лес: Высоцкий заказ.

Все это так, и все не раз видано. Но сегодня… Какой невероятный, ослепительный свет, что за жаворонки, голубизна неба, горячее, душистое с лугов веянье – еще и покоса нет, а уж истаиваешь в сладких запахах, и все в свете дрожит, млеет, как-то ходить и трепещет, будто невидимый коростель выбивает световую музыку. Кажется, что сейчас задохнешься от ощущения счастья и рая – да, конечно, рай и пришел из Высоцкого заказа, или еще дальше из-за него, в световых волнах, в блаженстве запахов и неизъяснимом чувстве радости бытия. Благословен Бог, благословенно имя Господне! Ничего не слыхал еще ни о рае, ни о Боге маленький человек, но они сами пришли, в ослепительном деревенском утре»[10].

Огромной любовью и одновременно тоской по Родине проникнуто это произведение Зайцева. Поскольку романное время захватывает и революцию, то Зайцев пишет и о том, что стало с усадьбой:

«Во флигеле теперь изба-читальня, летом пустовавшая. В цветнике были цветы, дорожки расчищены, по-прежнему перед главным балконом шар. А другая терраса, деревянная, почти завалилась. Там нельзя уже пить чай, как прежде… Да, терраса, утренний чай. Теперь завалилась, да и все завалится, это уж так»[11]

Одна из главных интонаций эмигрантской литературы – ее пронзительная исповедальность, щемящая интимность чувств и переживаний. Иногда одной фразы хватает, чтобы почувствовать неизбывную боль сердца и души, потерявших Родину. Зайцев о памяти, о ностальгии, о не оставляющей его в мыслях России пишет:

«Пусть приснилось. Но навсегда. И ничем сон не вытравишь»[12].

Россия-миф, Россия-сад возникает в эмигрантских текстах даже такого писателя, как В. Набоков. Он среди тех немногих, кто, казалось бы, смог приспособиться к жизни на чужбине. Но Родина не оставляла его. Именно о ней, об усадьбе, в которой провел детство, он писал:

«Рождественская усадьбакупленная собственно для старшего, рано умершего, сына — была, говорили, построена на развалинах дворца, где Петр Первый, знавший толк в отвратительном тиранстве, заточил Алексея. Теперь это был очаровательный, необыкновенный дом. По истечении почти сорока лет я без труда восстанавливаю и общее ощущение и подробности его в памяти: шашечницу мраморного пола в прохладной и звучной зале, небесный сверху свет, белые галерейки, саркофаг в одном углу гостиной, орган в другом, яркий запах тепличных цветов повсюду, лиловые занавески в кабинете»[13].

Сегодня модно говорить о «гражданах мира» — средства технического прогресса позволяют нам и физически, и ментально перемещаться из страны в страну с невиданными раньше скоростями. В этом, безусловно, есть огромное преимущество и удобство. И мир стал казаться меньше, и границы как будто перестали ощущаться. Но разве отменяет все это чувство Родины, «власть земли»?

Сегодня опять слово «эмиграция» стало актуальным – и уже сбились со счета, какая это волна? Тысячи русских снова оказались за ее пределами. И литература снова пытается понять это явления, исследовать его, дать ему оценку. Появился первый современный русский роман, рассказывающий об этом – «Курорт» Антона Секисова. Главный герой, Митя, вынужденно отправляется в Грузию в надежде, что дальше сможет обосноваться в Европе. И на фоне бытовых подробностей – между лобио и хачапури, он испытывает тоску и понимает, что найти себя в новых условиях ему не удастся:

«Немецкие бюрократы отказали Мите и в праве на беженство: не нашли для этого достаточных оснований. И в общем, их можно было понять.

«Не гожусь даже на то, чтобы мыть унитазы в немецкой провинции», — думал Митя, пытаясь вчитаться в письмо, мелкие буквы которого как будто бы плавились, медленно текли по краям. Ощущение своей абсолютной ненужности придавило Митю к земле: хотелось лечь и вжаться всем телом в пол, попытаться с ним слиться. Не было сил, чтобы просто смотреть в окно»[14].

Единственное, что остается герою – памятью возвращаться в свое прошлое, в свое детство, в Россию:

«Митя вдруг вспомнил, как в школьные годы, в очередной раз сидя перед телевизором и щелкая пультом наткнулся на перестроечный фильм. Это был фильм про неказистого мужчину, который встречал Новый год в одиночестве. Там был кадр, где герой сидит за столом с бутылкой кефира и смотрит «Голубой огонек». От этого тусклого кадра веяло такой бесприютностью, что маленький Митя заплакал. И вот теперь он стал этим мужчиной. Митя почувствовал, как нарастает отчаяние, и позволил ему себя захватить»[15].

Митя не выдерживает тоски – возвращается домой, в Москву.

Роман Секисова обнажает важную особенность сегодняшней эмиграции – в отличие от изгнанников первых советских лет, те, кто уезжает сейчас не пытаются на чужбине выстроить мир, напоминающий Родину. Ключевым словом для них становиться «устроиться». Им хочется забыть прошлое, вписаться в новую среду, стереть границу между ними и местными жителями, перестать ощущать себя иностранцами.

Но получается ли это у них?

Также, как и наша эмиграция после революции, сегодняшние изгнанники часто испытывают тоскливое чувство потери – иногда необъяснимое, поскольку оно связано с духовной, мистической жизнью человека, неподвластной законам логики.

«Власть земли», Родина для них перестают быть абстрактными понятиями – она становится необходимым, необъяснимым, неизбывным залогом будущего.

И сколько бы ни говорили о мультикультурализме и глобализации, человек все равно оказывается привязан корнями, сердцем, душой к своему народу, своей культуре, которая на чужбине постоянно стучится в сердце, волнует душу, беспокоит совесть.