От России к Руси — В Поисках Утраченного Ковчега

С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую,
Самую смертную связь

                   Николай Рубцов

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Иногда кажется, что эта жгучая связь с родной землей у нас разорвана, утеряна или попросту, используя современное словечко, не актуальна. Однако, что-то в душе протестует против такого утверждения, каким-то внутренним чувством мы ощущаем свою органичную причастность Отечеству. Мы – крона, а где корни?! На этом непростом пути к своим корням опорой может стать понимание происхождения названий нашей страны, за которыми кроются определенные смыслы. Над ними обычно задумываются в переходные эпохи, когда история давит своей тяжестью, побуждая к размышлениям над судьбами страны и своей собственной судьбой. Это и заставило нас обратиться к размышлениям о двух ипостасях нашего Отечества, принадлежащим представителям русской культуры начала ХХ в. Возможно, они помогут нам разобраться со своими собственными мыслями…

СЕСТРИНСКИЕ НАЗВАНИЯ

Мало кому известный теперь писатель Станислав Романовский, выросший на берегах красивой реки Камы, поведал в одном их своих рассказов о таком интересном случае. Хозяйка избы, у которой он однажды остановился, показала ему горшок с красным цветочком и радостно сообщила, что ведь погибал цветок, а как она его на русь поставила, так сразу и зацвел. Он не понял и переспросил. Тогда женщина растолковала ему, что так называют в народе светлое место, что солнцем освещено, и добавила: «Все светлое, почитай, так и зовем: русый парень, русая девушка, русая рожь спелая». Простая женщина была очень удивлена, что для ее гостя это оказалось новостью. Рассказ Романовского называется «Русь». В названии русь с маленькой буквы вырастает в Русь с большой. А много ли мы знаем о происхождении Руси с большой? А что мы скажем о происхождении титульного названия нашей страна – Россия? Дай Бог вслед за Есениным вздохнуть: «какое хорошее слово Россия, в нем и роса, и сила, и синее что-то…».

Русь и Россия – сестринские, можно сказать, названия, а вот ясности в их происхождении, действительно, нет. Мы хорошо ощущаем, что Русь – это что-то древнее, былинное, корневое, и в эту древность входить бывает боязно: запутаться можно в различных версиях. Более конструктивно было бы задаться вопросом, как быть с Россией? Каков возраст этого названия? Да ведь, кстати, в разные периоды своей истории и государство наше называлось по-разному: Русь, Русия, Росия, Росея, Россия. Похоже, не только древние названия с трудом поддаются разгадке. Направление же нашего движения будет обратным в сравнении с повествованием в известной книге Л.Н. Гумилева «От Руси к России», которое мы перефразировали в заголовочном «От России к Руси».

«БОГОРОДИЦА, ПОМОЗИ ИОАННУ, МИТРОПОЛИТУ РОСИИ»

В отношении России долгое время царила сумятица даже в головах ученых, что отразилось во множестве словарей, энциклопедий и других справочных изданий, произвольно относящих появление названия Россия к разным временам и обстоятельствам. К счастью нашелся дотошный ученый – академик Б.М. Клосс, разложивший все по полочкам. Прибегнем к его хронологическим изысканиям, которые помогут расставить точки над i в этой проблеме, а затем задумаемся о другом: как соотносятся эти названия в мировосприятии тех, кто пережил глубочайшие потрясения начала ХХ века, какое различие вырисовывалось в сознании современников тех событий между Русью и Россией?

На основании документов и, в частности, Рукописи Церковного устава Иерусалимской редакции (примерно 1435 г.), в котором предписывалось петь многолетие «митрополиту Киевскому и всея Росиа», Клосс пришел к выводу, что «новое название страны, включенное в богослужебный устав», начинает «внедряться в массовое народное сознание (курсив Клосса) в это же время, т.е. к середине ХV в., причем в форме с одним «с»[i]. Бытование современного названия Отечества в народе насчитывает, таким образом, около шести веков. При этом существенно, что сама эта новая форма имеет византийское происхождение, с чем, впрочем, вроде бы все согласны. Остается проблема с ее изначальной метрикой.

Ученый показал, что византийский возраст названия Росиа гораздо солиднее. Отсчет здесь предлагается вести со времени создания Русской митрополии в 997 г., которой и принадлежало имя Росиа. «Богородица, помози Иоанну, митрополиту Росии», ― гласит надпись на печати начала ХI в., на которую ссылается Клосс[ii]. Замена же названия государства Русь на Росия означала по Клоссу «приобщение русской политической терминологии к европейской языковой культуре» и «утверждение мирового статуса» Русского государства[iii]. Таким образом, формальное соотношение данных названий представляет перекличку корневого названия Русь с заимствованным – Росия. Написание же с двумя «с» утвердилось уже в петровскую эпоху.

А КАК БЫЛО В НАЧАЛЕ ХХ ВЕКА?

Осознание связанности и вместе с тем раздельности обоих названий, а в какой-то мере даже чуждости, во многом объясняет трактовку России-Руси мыслителями культурной эпохи Серебряного века, чувствовавших ответственность за судьбу Отечества, стоящей на перепутье России-Руси. В поле нашего рассмотрения попадают авторы пусть не первого ряда творцов, но глубокие и оригинальные, к каким можно, несомненно, отнести оригинального мыслителя, писателя, педагога Сергея Николаевича Дурылина, принявшего в революционные годы священнический сан. В связи с творчеством Дурылина рассмотрим также отдельные тексты его учителя и друга философа В.В Розанова и монахини Марии (Скобцовой), в которых находим перекличку с идеями «философа сократического толка», как назвал Дурылина наш современник[iv]. Интерес к творчеству перечисленных авторов может быть мотивирован не только их укорененностью в отечественной духовной культуре и актуальностью размышлений о судьбах отечества для современности, но и определенным сходством в условиях существования теперешней России и той прежней периода Первой мировой войны, когда, выражаясь словами Дурылина, «зверь вышел из бездны, и цари земные ратоборствуют змею»[v].

Размышления Дурылина о России-Руси находим преимущественно в его статьях-эссе «Сказание о невидимом граде Китеже», «Лик России» и «Начальник тишины», созданных в период Первой мировой войны. Существенно, что эти работы готовились как доклады для выступления на заседаниях Религиозно-философского общества, секретарем которого в 1912 – 1918 гг. являлся автор[vi].  Розанов примерно в то же время размышляет на данную тему в своем «Апокалипсисе» и отдельных статьях, как например, «Психология русского раскола». У матери Марии тема России встречается в ее религиозно-философском сочинении «В поисках синтеза», написанном уже в эмиграции.

МОЖНО ЛИ ДОВЕРИТЬСЯ С.Н. ДУРЫЛИНУ И ЕГО УЧИТЕЛЮ?

С конца прошлого века Дурылиным заинтересовались ученые разных областей знания: литературоведы и культурологи, искусствоведы и педагоги. И это не случайно, ибо личность самого Дурылина была чрезвычайно многогранна, однако в последние два десятка лет своей жизни он занимался преимущественно театральной критикой, областью, в которой он мог высказываться довольно свободно. При этом отметим вслед за нашим современником, что его можно причесть к одному из плеяды тех «думающих людей» начала ХХ в., «мысль которых осознавала себя христианской»[vii]. На этот христианский фундамент и опираются размышления Дурылина о России-Руси. Существенно, что многогранность личности Дурылина нельзя отделить и от драматичной истории его священства, окончательный итог которой, правда, не до конца выяснен и, видимо, навсегда останется загадкой.

ПОЕЗДКА НА СВЕТЛОЯР

Для Дурылина непреходящее значение имела его первая поездка на озеро Светлояр и встреча с богомольцами в ночь под празднование Владимирской иконы Богоматери[viii], где он погрузился в атмосферу народной религиозности, отразившейся на его понимании церкви и сообщившей определенный пророческий дух его статьям. С другой стороны, в своих взглядах Дурылин во многом следовал своему учителю и другу Розанову, которым Россия воспринималась двояко: как Россия «видимостей» и как Святая Русь, «матушка-Русь»[ix]. Первая была для него «громадой внешних форм с правильными очертаниями, ласкающими глаз; с событиями, определенно начавшимися и определенно оканчивающимися». Под ними подразумевалась «империя, историю которой “изображалˮ Карамзин, “разрабатывалˮ Соловьев, законы которой кодифицировал Сперанский. Законов же второй «никто не знает», форм ее неясны, «неопределенны течения, конец которых непредвидим», а «начало безвестно». В понимании Розанова, эта другая Россия и есть «Россия сущностей» (курсив Розанова), «живой крови, непочатой веры, где каждый факт держится не искусственным сцеплением с другим, но силой собственного бытия, в него вложенного»[x]. Автор этой антиномичной, в сущности, концепции, был уверен, что эта невидимая Россия для многих остается просто не замеченной. Здесь мысль Розанова следует непосредственно за народным мироощущением, любовно окрестившим свое Отечество матушкой-Русью.

КОГДА ДОСТИГНЕШЬ ДНА…

Известно, что к концу своего жизненного и творческого пути Розанов отошел от Православия, впал в глубокий пессимизм и в своем «Апокалипсисе» пророчил России неминуемый конец. Шедшего с ним рядом по жизни Дурылина также не отличал особый оптимизм, но волновавшую его тему России-Руси он все же пытался осмыслить в христианском ключе, прозревая в этой двойственности Отечества, отмеченной Розановым, творческую потенцию выхода из нее и возможность дальнейшего пути. Прямой перекличкой с Розановым звучат слова Дурылина из той же работы «Начальник тишины»: «Мы сузили, обескрылили, обездушили Россию, сведя ее всю на Российскую империю, нуждающуюся в реформах, конституции и интеллигентах. Именно эту Россию, – на самом деле лишь часть подлинной России, – мы знаем по преимуществу…». И далее: «Нам представляется, что Россия исчерпаема ее историческими добродетелями и грехами, <…> ее эмпирикой, и когда нам здесь видится некое дно, <…> нам уже начинает казаться тогда, что исчерпана вся Россия…»[xi]. Таким образом, здесь важны две мысли писателя о том, что мы не знаем доподлинно своей страны и о том, что должен быть выход из тупика, в который зашла Россия к концу Первой мировой войны.

ПОИСКИ ВЫХОДА ИЛИ НЕЗРИМЫЙ ГРАД КИТЕЖ

Писатель подсказывает выход, открывающийся «за мутной толщей русской эмпирики»[xii]. Выход этот поразительно прост и потому, должно быть, незаметен. Он именно там, где за этой эмпирикой начинается Церковь (курсив Дурылина), «начинается русский народ, живущий в Церкви и церковно». «Из-за России, – делает вывод Дурылин, – мы часто не видим Руси (курсив Дурылина). Но оттого мы не видим по-настоящему и России»[xiii]. Только это понимание взаимосвязанности двух Россий, по мнению писателя, и может дать чувство равновесия колеблющемуся обществу. Существенно заметить, что исследуемые очерки Дурылина были написаны преимущественно в военное время, когда антиномичность двух ипостасей Отечества приобрела особую остроту. При этом мыслитель переводит свои размышления в русло исполнения народом своего призвания, предостерегая от «безудержного плача» и призывая вслушаться в молитву Руси, чтобы услышать «за мятущейся смутой и кипением России» «благодатный Христов покой и тишину»[xiv]. Сумел ли сам писатель расслышать эти «покой и тишину»? Ответ на этот вопрос может дать, в частности, замечательная книга его воспоминаний-эссе «В своем углу».

Убеждают писателя в сохранении этих «покоя и тишины» два впечатления: во-первых, от всенародной тихой и глубокой радости, когда как раз во время войны в 1915 г. в Заволжье случился хороший урожай хлеба, так что можно было услышать радостное: «Уродил Бог. Значит не до конца прогневили»[xv]. И второе – это новое посещение Светлояр-озера, того самого, в котором укрылся Китеж-град и куда не перестали сходиться «взыскующие Града Невидимого»[xvi]. Тогда писателю довелось стоять в тысячной толпе, окружавшей Светлояр и слушать не дискуссию, не спор, а «допытывание» друг друга о Боге»[xvii]. Среди множества народных мнений и вопрошаний вдруг примечалось ему просто радостное молчание молодого русского мужика с улыбкой шире лица с тихой радостью в «голубых» и «детски-ясных» глазах, «прапрапраправнука», в писательских глазах, самого Микулы Селяниновича, в народном понимании, сына Матери сырой земли[xviii]. Не высказывается мужик о Христе. Не осмеливается. Только просит миссионеров «по солнышку» чтимую Владимирскую икону пронести. Думается, что здесь важен не столько старообрядческий мотив, сколько ощущение этой богатырской народной силы и вместе с тем неотделимых от нее смирения и доброты.

Дурылин, действительно, уповал на Церковь как на залог жизненности Руси-России, ее «сердцевину», но при этом тосковал более по церкви «незримой», Церкви Невидимого Града, нежели реальной. Это был неприступный врагу «белостенный Град Китеж», который как «крепкий град Руси» не сдается никакому врагу[xix]. В этом писатель был, несомненно, близок, как отмечает хранитель дома-музея С.Н. Дурылина в подмосковном Болшеве Т.Н. Резвых, идеям старообрядчества, оживившимся после издания указа о веротерпимости в 1905 г.[xx]. Это не значит, что Дурылин отвращался от реальной Церкви. Незримый град Китеж, которому он посвятил несколько своих статей и, в частности, «Сказание и невидимом граде Китеже», был для него прежде всего прообразом Церкви Небесной. Вместе с «народной душой» он искал эту Церковь видимую и невидимую, ощущая ее в всей полноте ее бытия и благодати»[xxi]. Как известно, он часто паломничал в поисках «подлинной» России, и одним их мест, «куда плещется народная волна», стала для него Оптина пустынь[xxii]. Писатель, уловивший в Оптиной какую-то особую грусть, ссылается на Ключевского, считавшего что она, эта грусть – «основное в истории жизне- и душенастроения русского народа»[xxiii].

ОПТИНА ПУСТЫНЬ: ЦЕРКОВЬ ЛЕЧИТ, А БОГ ЖАЛЕЕТ

Именно в Оптиной он почувствовал, что она как-то особенно в дни войны сияет «светом тишины», «от лица земли к Богу идущей»[xxiv]. Здесь, в Оптиной, для него была Русь, к которой «тянется Россия», здесь была «ласка православия»[xxv], которую, как хорошо знал Дурылин, почувствовал некогда Розанов, та ласка, которая и лечит людскую боль. Государство, наука и даже искусство «свозь зубы отвечают на боль человеческую», считает Дурылин, а Церковь лечит, Бог жалеет, устраняя метафизический корень человеческого «больно»[xxvi]. Оптина пустынь с ее старчеством, жалостью к человеку, тихой молитвой как явление «неприметной и молчаливой Святой Руси», в представлении мыслителя, была залогом жизненности отечества[xxvii].

Писатель, таким образом, как бы перекидывает мост от Церкви Невидимой к Видимой, соотнося свое мироощущение с иконой «О тебе радуется…», почитаемой и православными и старообрядцами[xxviii], так что «маленькая Россия», собравшаяся у Святого озера, становится для него символом устремленности народа «к Божественному Логосу и Приснодеве»[xxix]] и, в конечном итоге, истоком оптимизма. Эта «маленькая Россия», а по сути Святая Русь, по мнению Дурылина, и является христианским призванием России, в корне отличным от «германского призвания», превратившегося в навязчивую идею – «весь мир сделать Германией»[xxx]. Развивая мысль о народном призвании, мыслитель противопоставляет идею высшего культурного призвания, провозглашенного Германией, принявшей «звериный образ», истинной идее, которой, как он уверен, может быть лишь «выполнение послушания, наложенного Промыслом на народ и страну, как на отдельного человека»[xxxi]. Похожую мысль находим у монахини Марии, утверждающей в своей религиозно-философской работе «В поисках синтеза», что «народам даны разные пути», путь России же – «материнский», состоящий в «сопутствии» и сострадании миру[xxxii].

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

С тех пор прошло более ста лет. Насколько актуальны идеи наших замечательных русских мыслителей, решать читателю. В любом случае, в их искренности не приходится усомниться. Со своей стороны, обобщая сказанное, заметим, что проблема двух ипостасей отечества, явленных в названиях России-Руси допускает диалектическую трактовку как взаимодействие внешнего и внутреннего, либо формы и содержания. При этом внешнее, т.е. державность России, обретает устойчивость в обращении к внутреннему, сакральному пространству Руси. То есть одно с другим не противоборствует, но взаимно дополняет. Соответственно, Россия, согласно этой концепции, в состоянии обрести идентичность на путях православной веры и устремленности к идеалу Святой Руси. Возможно, такой подход к разгадке тайны России-Руси сделает для нас ближе и Россию, и Русь.