Потеря дома: притча о блудном сыне

Феномен Дома в русской культуре представлен в его многообразии значений, в которых определяющим становится его сакральность. Она присутствует и в земном пространстве дома, она определяет и его неразрывную связь с Домом Небесным. 

При этом парадоксальным образом феномен Дома сопрягается и с темой пути, дороги — от Дома и к Дому. И особенно значимой для понимания дороги к Дому становится Евангельская притча о Блудном Сыне.

Блудный сын. Его образ извечен и повторяем на протяжении веков и относится к архетипам культуры. Грехопадение Адама — это определенный прообраз, «архетип архетипа» блудного сына. В частности, именно поэтому, например, «Повесть о Горе Злочастии», восходящая к притче о блудном сыне, начинается с воспоминания изгнания Адама из рая.

Встреча со своим архетипом — это узнавание в самом себе того, что заложено в нас извечно и что мы иногда порой смутно чувствуем. И с разными архетипами могут быть разные встречи. Иногда разрушающие. А иногда, наоборот, выводящие нас в то пространство, где у человека происходит встреча не только с самим собой, но и с Богом. К таковым относится притча о блудном сыне. К ее постижению приходят уже на определенном этапе духовной зрелости, как приходили самые разные художники, среди них: Пушкин, Гоголь, Рембрандт, Тарковский. 

Эта встреча востребует и осознание прошлого пути, и покаяние, и жажду встречи с Отцом. Если этого нет, то «оживание» в себе блудного сына может кончиться бунтом против Отца. Так было, например, у героев Достоевского в романе «Бесы». И Ставрогина, и Кирилова «Бог всю жизнь мучил» [1], как Кирилов говорил о себе, но неготовность к такой встрече кончается для них окончательной гибелью. Примерно то же происходит и с героем  В. В. Маяковского. «Путь к Дому своего Отца» [2]  уже в «Облаке в штанах» кончается открытым бунтом против Него. 

Оглянемся в прошлое. Какие встречи и не-встречи с Домом Отца и возвращению к самому себе можно увидеть там?

XVII век: в поиске своих путей

Сюжет притчи о блудном сыне становится особо созвучным русской жизни XVII века. Для этой эпохи является  характерным образ человека, желающего найти свой собственный путь в жизни, свое место в ней вне родительского Дома. Образ пути, характерный для древнерусской традиции, приобретает особую коннотацию скитаний и потери себя… Наиболее наглядно свидетельствует нам об этом «Повесть о Горе и Злочастии, как Горе-Злочастие довело Молотца во иноческий чин».

«Повесть о Горе Злочастии…» сохранилась в единственном списке XVIII века, который был найден в 1856 году А. Н. Пыпиным в собрании рукописей М. П. Погодина. Особенности ее поэтики, тем не менее, свидетельствуют, что оригинал повести относится к XVII веку, а список XVIII века может свидетельствовать об актуальности этого произведения и для последующей эпохи. 

Молодец, уходящий из Дома, характеризуется как «не в полном разуме, несовершен разумом» [3]. Именно в таком состоянии, по мнению автора, можно уйти из Дома Отца. Далее происходят два закономерных явления, определивших дальнейшую траекторию пути Молодца. У него «род и племя отчиталися» [4], а их место занимает Горе, образ беса, воплощающий новое родство. Теперь вместо Ангела-хранителя он сопровождает Молодца на всем его пути, и не позволяет вырваться из его плена. После всех падений и попыток избавиться от нового «родственника» Молодец вспоминает единственный путь, который может его спасти: он успевает войти в монастырские врата, куда Горю войти невозможно. Так кончается эта «Повесть…». Здесь еще нет точки невозврата, обращение назад, с большим усилием, но все-таки возможно, как и возможна и встреча с Отцом.

Интересно, что почти параллельно в 16 веке в Европе, в Германии начинает распространяться легенда о докторе Фаусте — «История о докторе Фаусте, знаменитом чародее и чернокнижнике, как он на некий срок подписал договор с дьяволом, какие чудеса он в ту пору наблюдал, сам учился и творил, пока, наконец, не постигло его заслуженное воздаяние», которая потом станет основой для «Фауста» Гете — книги, которую Пушкин назвал «величайшим созданием поэтического духа», а некоторые литературоведы говорят о том, что в Фаусте явлен прообраз европейского человека — человека познающего. Если отойти от различия культур, стран, диктуемой этим стилистики, мы видим, что на изломе эпох на повороте от средневекового сознания к Новому времени центральными становятся тексты, где главный герой идет по пути жизни рука об руку с дьяволом.

«Мы все имеем вид путешественников…».

Притча о блудном сыне в русской литературе XIX века

«Мы все имеем вид путешественников. Ни у кого нет определённой сферы существования, ни для чего не выработано хороших привычек, ни для чего нет правил; нет даже домашнего очага; нет ничего, что привязало бы, что пробуждает бы в вас симпатию или любовь, ничего прочного, ничего постоянного; все протекает, все уходит, не оставляя следа ни вне, ни внутри вас», — так писал П. Я. Чаадаев в своем первом философическом письме [5], характерных особенностей жизни первой половины XIX века.

Наверное, сейчас эти строки могут показаться странными. Глядя на XIX век, многие люди 20-го — 21-го вв., пережившие катаклизмы времени, справедливо воспринимают эту эпоху как эпоху стабильности с ее уютными усадьбами и садами, с ее домашними праздниками, музицированием, чтением книг, с ее устоявшимся бытом. Но оказывается, что уже тогда было характерно восприятие домашнего очага как очага разрушенного. Ни стены, ни сады, ни библиотеки до конца не дают чувство дома. Дом — это прежде всего состояние души, а, как мы видим, оно уже у человека первой трети XIX в. было лишено опоры.

Образ путешественника, не имеющего дома, становится одним из постоянных в русской литературе того времени. Его появление связано с разными причинами. Наследие XVIII века здесь несомненно имеет одно из определяющих значений. В XVIII веке государство и соответственно образ императора должны были быть определяющими и светскую и религиозную сферу российской жизни. Отсюда, в частности, возникает тенденция к определенному забвению древнерусского культурного наследия или умалению его: просвещенная эпоха России начинается с Петра. Однако в конце XVIII — начале XIX века отечественные наука, культура начинает воскрешать свои истоки, в частности, с этой тенденцией связано возникновение фундаментального труда Н. М. Карамзина «История государства Российского», где подробно изложено все то, что было до Петра. Творческое наследие Карамзина разнообразно. В начале своего пути он пережил увлечение романтическим либерализмом эпохи Просвещения, однако французский революционный террор заставил поменять его ранние взгляды. В период написания своего фундаментального исторического труда Карамзин был убежденным консерватором, но, тем не менее, некоторые идеи либерализма в нем присутствуют. Однако мы говорим  здесь о его «Истории …» для того, чтобы показать, как в конце 18-го — нач.19-го вв. в российском сознании возникает глубокая  потребность обратиться к своим истокам, к своей истории.  Но потерянность путей к своему Дому в 1820-е гг. продолжает явственно ощущаться, чему способствует и расцветающая в то время эпоха романтизма с его культом избранника, не находящего себе места на земле. «Гонимому миром страннику» Лермонтова предшествовал образ Чацкого, странствующего по свету. Именно он намечает бездомную траекторию пути русского человека послепетровской эпохи, которую В. С. Непомнящий определил как «мистерию русских скитальцев» [6]. 

М. Ю. Лермонтов: притча о блудном сыне

Траектория пути лирического «я» Лермонтова — это не всегда бездомное скитание. Из своей романтической парадигмы поэт прорывается к другому восприятию пути, где возможна встреча с Домом, Отцом. Так в его мире начинает звучать тема потерянного отца и блудного сына. При этом образ отца связан у поэта и с тоской по кровному умершему отцу, и с тоской по Отцу Небесному [7]. Именно стремление к Нему становится одной из характерной особенностей поэта. Дом для него — это Дом Отца Небесного: «Мой Дом везде, где есть Небесный свод» [8]:

Мой дом везде, где есть небесный свод,

Где только слышны звуки песен,

Всё, в чем есть искра жизни, в нём живёт,

Но для поэта он не тесен.

…..

И всемогущим мой прекрасный дом
Для чувства этого построен,
И осужден страдать я долго в нём
И в нём лишь буду я спокоен.

Происходит ли эта встреча у поэта на земле? Полагаем, что — да. Об этом сохранились его поэтические свидетельства. Так, в стихотворении «Ветка Палестины» земная комната, в которой стояла пальмовая ветка из Палестины, освященная и иконами, и ею становится Домом, куда сошел Господь и принес мир и отраду:

Прозрачный сумрак, луч лампады,

Кивот и крест, символ святой…

Все полно мира и отрады

Вокруг тебя и над тобой.

 Мир, отрада возникают в поэзии Лермонтова там, где душа встречается здесь, на земле с Богом, дарующим свой Дом. Парадоксально то, что у бездомного странника Лермонтова передано точное, реальное, безошибочное ощущение Дома, сразу узнаваемого людьми, причастными к национальному укладу и впитавшими его. «Луч лампады… Как знаком он мне был с первых дней младенчества!» — писал глубокий исследователь творчества Лермонтова С. Н. Дурылин [9]. 

В XX веке после всех его разрушений, потерь образ лермонтовского Дома становится особенно актуальным, и это понятно. Родные усадьбы не вернёшь… И тоска по ним может быть разрушительна. Но ведь Лермонтов пишет не о них. Он передает и дает потерявшим стены чувство Дома. Оно было и в России, но оно могло быть  и в том убогом углу советской коммунальной квартиры, где теплилась лампадка… Оно могло возникнуть и в далеком от России месте. Это дыхание лермонтовской молитвы дает защищенность и кров не имеющим крова. Что оказывается особо важным и в наши дни.

 

Н. В. Гоголь:  «Дом ли то мой там синеет вдали?..»

«Спасите меня! Возьмите меня! Дайте мне тройку быстрых, как вихрь, коней! …Взвейтесь кони, и несите меня с этого света! Далее, далее, чтобы не видно было ничего, ничего. Вон небо клубится передо мною; звездочка сверкает вдали; лес несется с темными деревьями и месяцем; сизый туман стелется под ногами; струна звенит в тумане; с одной стороны море, с другой Италия; вон и русские избы виднеются. Дом ли то мой там синеет вдали? Мать ли моя сидит перед окном? Матушка, спаси твоего бедного сына! Урони слезинку на его больную головушку! Посмотри, как мучат они его! Прижми ко груди своей бедного сиротку! Ему нет места на свете! Его гонят! Матушка! Пожалуй о своем большом дитятке!..» [10]

Так кончаются «Записки сумасшедшего» Гоголя. Летящие кони, уносящие прочь от «этого света», где человек оказался сиротой, создают образ стремительного пути к спасению. Судя по его траектории — это путь, уходящий от земли к небу, где вдали виднеются русские избы и синеет Дом с матерью, ожидающей сына. Перед нами – мотив притчи о блудном сыне. Герой «Записок сумасшедшего» Поприщин блуждает в потемках безумия, «сходит» с пути разума, что следует из этимологии слова «сумасшедший». (Вспомним, что в «Повести о Горе Злочастии…» Молодец, ушедший с пути Отца, характеризуется как «неполный разумом»). Автор предоставляет своему герою путь-побег к Тому свету, где произойдет встреча с родным Домом, синеющим вдали (синий цвет в христианской символике цвет богородичный), с Матерью, с идеальной Россией. 

В «Мертвых душах» через «мутную, непрозрачную толпу» [11] светится путь летящей к небу тройки. Она должна вынести сошедших со своего и истинного пути искаженных грехом Чичикова, Плюшкина… Обратим наше внимание на то, что Чичиков так упорно колесит по земным запутанным дорогам для совершения аферы в, конечном счете, чтобы создать свой дом. Он не будет похож на его дом детства, где он жил подобно сироте. (Но сиротство, одиночество в искаженном сознании Чичикова проистекает из бедности, поэтому и семейное благополучие, и благополучие потомства он хочет основать на «копейке»). 

В созданном Гоголем художественном пространстве и «Записок сумасшедшего», и «Мертвых душ» автор вместе со своими героями уносится прочь «от этого света» к миру истинного Света «просвещающего всех» и дарующего «разум истины». Но что скрывается за таким символом пути? Должно быть, что летящая ввысь птица-тройка — образ молитвы, достигающей до небес… Это, конечно, идеал. Но поднять от земли голову вверх — это уже увидеть другие координаты.

А сейчас?

Один из психологов нашего времени сравнил поколение 1990-х гг. с детьми пустыни [12]. Без какого-либо отягощения культурными кодами, без какой-либо прикрепленности к духовной традиции. В отличие от «блудного сына» XIX, XX века, вплоть до 1980-х гг., они ничего не теряли, они с рождения своего уже ничего не имели в мире материальном, многие постоянно меняли не только города, но и страны проживания, родились не в прекрасных усадьбах и крепких купеческих домах, а в малюсеньких квартирах и из детства вспоминают не свет лампады, а как папа переключает телевизор с любимого мультика на футбол. Родились в одной стране, вынужденно переехали в другую, меняли города, потому что их родители не могли найти работу. Эдакие путешественники, но только без романтического образа «скитальца» 19 века.

И в этой смене городов, адресов люди уже часто не чувствуют, где именно их Родина, поэтому в этом контексте некорректно говорить о векторе возвращения из притчи о Блудном Сыне, возвращаться по сути многим некуда. И в связи с этим можно говорить о том, что чувство без-домности без-опорности становится вселенским: где моя Родина, что для меня родное, где моя сердцевина, куда возвращаться… Притча о блудном сыне в сегодняшнем контексте корреспондирует еще и с темой  потери и обретения Отечества. Но для Его обретения надо более точно будет говорить о создании, обретении вначале самих себя, затем чего-то «прочного и постоянного» (если пользоваться словами Чаадаева) в виде Дома.  И вот на этом пути — когда человек словно бы из ниоткуда, с точки ноль или даже из большого минуса — начинает искать себя настоящего, себя, творящего смыслы, начинает любить и создавать семью, строить дом — происходит таинственное: происходит встреча с собой, а главное — встреча с Тем, что намного больше самого человека. И в этом контексте актуализируется притча о Блудном Сыне как встреча человека с собой, Родиной  и Богом:

И когда мое количество лет

выпляшет до конца —

миллионом кровинок устелется след

к дому моего отца [13].