Родина. Образ в советской поэзии

В 1926 г. в парижском журнале «Версты» выдающийся русский мыслитель Г.П. Федотов опубликовал статью «Трагедия интеллигенции», в которой отметил к тому времени ставшей уже очевидной реальностью существование двух Россий: революционной советской и эмигрантской: «Две России стоят друг против друга. Социально они перемешаны обе; в обеих верхи и низы, темная масса и интеллигенция. Если хотите определить их, то следует, прежде всего, отбросить политические мерки. <…> Россия православная — против России-Америки (тоже провидение Блока). Революция провела в народном сознании глубокую трещину, которая, вероятно, не зарастет и в ряде поколений. Эта трещина та самая, что прорубил Петр: только проходит она теперь иначе, не по классовым линиям, а сверху до низу рассекает народное тело. <…> Обе России национальны. Революция самым фактом своей победы и обороны от белых и европейских армий развила в себе мощное национальное чувство. Ему не хватает исторической перспективы, но сама революция, ставшая историей, дает эту недостающую традицию. Принимая в свои святцы декабристов, народовольцев, революционная Россия, отправляясь от них, приобщается и к дворянско-интеллигентской культуре» [1].

Назвав обе России национальными, философ словно бы примирил их, нащупал ту точку, где различия снимаются, рана излечивается. Почувствовала это и поэзия, которая всегда чутко откликается как на социально-политические изменения в стране, так и на духовный климат. 

«Грядущие русские поэты сумеют… осветить нам как молнией исторические раны русского народного характера, показать своеобразие и величие русского духа… и многое другое важнейшее и главнейшее в жизни человека. Все силы и все опасности, все дары и все соблазны русского духа ЖДУТ СВЕТА и МУДРОСТИ от великой русской поэзии…» [2], – говорил другой, не менее замечательный философ Иван Ильин.  

Великая русская поэзия обрела этот Свет и Мудрость благодаря любви к Родине, которая удивительным образом соединила два, на первый взгляд трудносоединимых, противоборствующих мира – Россию советскую и Россию в изгнании. И те, кто строил новую жизнь, упиваясь достижениями науки и техники, восхищаясь мощностями фабрик и заводов и те, другие, кто жил лишь воспоминаниями, лелея мечту о потерянном рае, на дорогах изгнания – их всех мысль о России объединяла, определяя настоящее и будущее, вместе создавая  «русский мир».

Диалог, а вернее противостояний двух Россий достигло к этому времени своего пика. Революционный хаос, бойня Гражданской войны сделали пропасть между ними, казалось бы, почти непроходимой. «Русь советская» Сергея Есенина, «Русь уходящая» Павла Корина, «Черная Россия» Иванова-Разумника, «Россия, кровью умытая» Артема Веселого – именно такие названия замелькали тогда в художественном пространстве России.

Но за этим противоборством стояла любовь и боль за Родину. И именно это отразила и запечатлела поэзия. Слова о Родине, произнесенные с разных берегов, поразительным образом совпадали: 

Арсений Несмелов, участник Белого движения, один из крупнейших поэтов Русского Китая в стихотворении «На водоразделе», размышляя о России использует пронзительный образ волчицы, оплакивающей своих волчат. Образ, имеющий многовековую традицию: достаточно назвать капитолийскую волчицу.  В поэтическом мире Несмелова она соединяет Рим и Россию, заставляя вспомнить идею Москвы – третьего Рима:

Воет одинокая волчица,
Слушает волчицу часовой.
Тошно сердцу от звериных жалоб,
Неизбывен горечи родник…
Не волчиха — родина, пожалуй,
Плачет о детенышах своих.

И почти тот же образ возникает по другую сторону баррикад – у советского поэта Н. Асеева в «Стихах сегодняшнего дня»:

Тот клич ― не упрек, не обида!
Это ― волк завывает во тьме,
под кошмою кошмара завидя
по снегам зашагавшую, смерть.

Он, всю жизнь по безлюдью кочуя,
изучал издалека врагов
и опять из-под ветра почуял
приближенье беззвучных шагов.

Смерть несет через локоть двустволку,
немы сосны, и звезды молчат.
Как же мне, одинокому волку,
не окликнуть далеких волчат!

Д.С. Мережковский верно поставил диагноз той России, которая тогда страдала и испытывала боль.  «Наша трагедия — в антиномии свободы — нашего «духа» — и России — нашей «плоти». Свобода — это чужбина, «эмиграция», пустота, призрачность, бескровность, бесплотность. А Россия, наша плоть и кровь, — отрицание свободы, рабство. Все русские люди жертвуют или Россией — свободе или свободой — России» [3]. 

Драматичность, а по словам писателя, даже трагичность определялась тем, что изгнанники получили свободу, но она без Родины мало что стоила. По ту сторону границы тоже не многие испытывали счастье.

Состояние «или Россией — свободе или свободой — России» определяло разницу в осмыслении Родины у поэтов по разные стороны границы. Литература в эмиграции пытались сохранить образ России как потерянного рая, именно с ним они связывали все достижения русской культуры. 

Протоиерей Александр Шмеман, который вкусил горечь изгнания сначала в Париже, а потом и в Америке, в одной из своих лекций о русской культуре говорил:

«…когда начинался Великий пост и пели в церкви удивительный псалом «На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом…», изгнание из рая воспринималось как изгнание из своей страны, из России, которая чем больше проходило времени, тем больше казалась потерянным раем» [4].

Этот образ Родины был написан буквально кровью, болью и страданием, которое пришлось вытерпеть изгнанникам: 

За столько лет такого маянья
По городам чужой земли
Есть от чего прийти в отчаянье,
И мы в отчаянье пришли.

― В отчаянье, в приют последний,
Как будто мы пришли зимой
С вечерни в церковке соседней,
По снегу русскому, домой.

(Г. Иванов) 

Образ России как невидимого града Китежа, который однажды явится из недр морских, из небытия – стал одним из доминантных векторов эмигрантской поэзии. Именно так звучит Россия в стихах замечательного поэта Веры Булич, жившей в Финляндии:

Но в тайных виденьях глубокого сна
Я снова в далекой России.
Всплывает град-Китеж, всплывает со дна
Под тихие звоны глухие.
Я снова ступаю по русским полям,
По древним, издревле прекрасным,
И предков далеких внемлю голосам,
Призывным, тревожным и властным.
И вновь — запах мяты, полуденный зной
И золото зрелого хлеба,
Над синею луковкой церкви степной
Разлив необъятного неба.
И ветер великий, как встарь богатырь,
Проносится с посвистом мимо.
И сердце приемлет родимую ширь
Любовью, навек нерушимой.

На другом конце планеты, в Китае, ей вторил Арсений Несмелов в стихотворении с характерным названием «Родина»:

От ветра в ивах было шатко.
Река свивалась в два узла.
И к ней мужицкая лошадка
Возок забрызганный везла.
А за рекой, за ней, в покосах,
Где степь дымила свой пустырь,
Вставал в лучах еще раскосых
Зарозовевший монастырь.
И ныло отдаленным гулом
Почти у самого чела,
Как бы над кучером сутулым
Вилась усталая пчела.
И это утро, обрастая
Тоской, острей которой нет,
Я снова вижу из Китая
Почти через двенадцать лет.

Мысль о сохранении России, сближении и соединении, о диалоге России и Зарубежья, поскольку за понятием Родины стоят не только «реченьки и березки», но и великая культурная традиция, нравственные ценности и уникальный духовный опыт, нашла место не только в эмигрантской публицистике, но и в поэзии Зарубежья. 

Нет в России даже дорогих могил,
Может быть и были — только я забыл.

Нету Петербурга, Киева, Москвы —
Может быть и были, да забыл, увы.

Ни границ не знаю, ни морей, ни рек,
Знаю — там остался русский человек.

Русский он по сердцу, русский по уму,
Если я с ним встречусь, я его пойму.

Сразу, с полуслова… И тогда начну
Различать в тумане и его страну

(Г. Иванов) 

В революционной, вернее – постреволюционной России рождался свой образ Родины, в других интонациях – лирическая соломенная и березовая Русь у Сергея Есенина, колхозная и деревенская у Михаила Исаковского, новая Россия «Страны Муравии» Александра Твардовского. Советские поэты продолжают воспевать многовековую мудрость страны, отраженную в божественном лике природы, поэтически восхищаются тихим домашним уютом, ощущают «легкое дыхание» Родины. Они научились восхищаться настоящим и с надеждой и верой смотреть в будущее:

В Перово пришла подмосковная осень
С грибами, с рябиной, с ремонтами дач.
Ты больше, пиджак парусиновый сбросив,
Не ловишь ракеткою теннисный мяч.
Березки прозрачны, скворечники немы,
Утрами морозец хрустит по садам:
И дачница в город везет хризантемы,
И дачник увязывает чемодан.
На мокрых лугах зажелтелась морошка.
Охотник в прозрачном и гулком лесу,
По топкому дерну шагая сторожко,
Несет в ягдташе золотую лису.
Бутылка вина кисловата, как дрожжи.
Закурим, нальем и послушаем, как
Шумит элегический пушкинский дождик
И шаткую свечку колеблет сквозняк

(Д. Кедрин).

Существенное отличие советской поэзии от эмигрантской возникает все же не в осмыслении настоящего и будущего, а прежде всего в отношении к прошлому. Это отношение сложное и неоднозначное, оно, безусловно, лишено элегичности и поэтической грусти Русского Зарубежья: 

Так, например, у замечательного советского поэта Владимира Луговского можно выделить такие лики России. Это – страна Советов, современная Россия «солдата революции» («Сполохи»), она охвачена вдохновенными техническими достижениями, она наступает на мир природы («Мускул»).

Другой лик России – уходящая в прошлое Русь, парадоксальным образом и притягивает, и отталкивает поэта. Драматическое восприятие такой России рождает в его стихах образы «столетних злых деревень», «темного Малахова кургана»:

Дорога идет от широких мечей,
От сечи и плена Игорева,
От белых ночей, Малютиных палачей,
От этой тоски невыговоренной;
От белых поповен в поповском саду,
От смертного духа морозного,
От синих чертей, шевелящих в аду
Царя Иоанна Грозного;
От башен, запоров, и рвов, и кремлей,
От лика рублевской троицы.
И нет еще стран на зеленой земле,
Где мог бы я сыном пристроиться.
И глухо стучащее сердце мое
С рожденья в рабы ей продано.
Мне страшно назвать даже имя ее —
Свирепое имя родины.

И, кажется, от такого советского поэта, каким был Луговской, впору ожидать стихи, лишь воспевающие революционные преобразования в стране. Он, безусловно, их писал. Но его поэтическая и человеческая совесть не могла не увидеть опасности новой жизни, кроющаяся в технических преобразованиях,  в создании новой породы людей, гордо шагающих под «Марш энтузиастов». Не образ человека, Богоподобной личности, а «делатель вещей» входит в его поэзию:

Жизнь моя, товарищи, питается работой.
Дайте мне дело пожестче и бессонней.
Что-нибудь кроме душевных абортов —
Мужское дело, четкого фасона.
Честное слово, кругом весна,
Мозг работает, тело годно, —
Шестнадцать часов для труда!
Восемь для сна!
Ноль — свободных!

И человек в этой новой Родине даже готов отказаться от самого себя, от своего имени:

Хочу позабыть свое имя и званье,
На номер, на литер, на кличку сменять.
Огромная жадность к существованью
На теплых руках поднимает меня.

Луговской трезво оценивает с какими мерками и требованиями Родина подходит к своим сынам. В этом мире нет места эмоциям и чувствам – все заменяет «служба, стройка, бой и поход»: 

Товарищи! Погодки! Семёновы! Борзовы!
Учётная книжка – девятьсот первый год.
Со школьной скамьи мы все мобилизованы
На службу, на стройку, на бой, в поход.
Страна Советов суровыми силами
Нас наделяла за рядом ряд.

Как сказал другой поэт о таких людях: 

«Гвозди б  делать из этих людей,
Крепче б не было в мире гвоздей»

(Н. Тихонов).

Конечно, особый всплеск осмысление и воспевания Родины ощущался в период Великой Отечественной войны. В советской поэзии появились великие стихи М. Исаковского и А. Твардовского, А. Суркова и К. Симонова и многих других. Но и на «другом берегу» зазвучали слова боли за Россию, молитвы о победе, слезы о погибших. Например, в стихотворении А. Несмелова о старинном русском городе Тихвине: 

Городок уездный, сытый, сонный,
С тихою рекой, с монастырем, —
Почему же с горечью бездонной
Я сегодня думаю о нем.
Домики с крылечками, калитки.
Девушки с парнями в картузах.
Золотые облачные свитки,
Голубые тени на снегах.
<…>
В зеркале реки завороженной
Монастырь старинный отражен…
Почему же, городок мой сонный,
Я воспоминаньем уязвлен?
Потому что чудища из стали
Поползли по улицам не зря,
Потому что ветхие упали
Стены старого монастыря.
И осталось только пепелище,
И река из древнего русла
Зверем, поднятым из логовища,
В Ладожское озеро ушла.
Тихвинская Божья Матерь горько
Плачет на развалинах одна.
Холодно. Безлюдно. Гаснет зорька,
И вокруг могильна тишина.

Опыт предков важен еще и потому, что часто он оказывается нужным последующим поколениям. Казалось, для нашей страны все волны эмиграции остались в прошлом, в тревожном ХХ столетии. Но крутые виражи истории в очередной раз поставили перед многими нашими соотечественниками проблему выбора: остаться в России или покинуть ее. И вдумываясь, вчитываясь в судьбы эмигрантов прежних лет, понимаешь, что между ними и теми, кто сегодня покинул страну, есть существенное различие. Трудно искать виноватых. Минувший ХХ век среди огромных достижений технического прогресса совершил и непоправимые ошибки. Мультикультурализм и глобализация, отсутствие всех и всяческих границ привел к тому, что понятие патриотизма для многих звучит в лучшем случае анахронично и старомодно, в худшем – оскорбительно. Понятие комфорта и успеха, ставшие благодаря достижениям техники, столь вожделенными, превратились для многих в цель жизни. И в этой погоне, в этом соревновании они проводят свои дни. И как только эти чаемые комфорт и успех даже не пошатнулись, а чуть замедлились в достижении, ищущие их люди устремляются туда, где они прочны и стабильны. Трудно представить, что Рахманинов или Бунин, Шмелев или Зайцев искали на чужбине более просторные квартиры, более оплачиваемую работу или возможность покупать одежду лишь определенных торговых марок. Они вслед за Зинаидой Гиппиус, как молитву, повторяли слова:

Она не погибнет, — знайте!
Она не погибнет, Россия.
Они всколосятся, — верьте!
Поля ее золотые.
И мы не погибнем, — верьте!
Но что нам наше спасенье:
Россия спасется, — знайте!
И близко ее воскресенье.

Но как-то совсем нелепо предположить, что эти слова произнесут те, кто сегодня оказался в эмиграции.