Салоны 19 века

«…она была средь огненных светил
Звездою мирною, священным вдохновеньем»

Евдокия Ростопчина в альбом Е.А. Карамзиной

«День для меня загрязнен гостями. Я ненавижу безделья в организованной форме», – так жестко оценивал любимый писатель советского детства Корней Чуковский организованные формы совместного приятельского досуга[1]. И тем не менее мы понимаем, даже на интуитивном уровне, что без этих форм существование общества, в принципе, трудно представить. Впрочем, для пережитого нашей страной тоталитарного периода, когда интеллектуально-эстетическое общение ушло практически в небытие, такая духовная безжизненность была вполне характерна. После исторического поворота конца ХХ в., когда рассыпалась коммунистическая модель и вместе с ней идеологический каркас, давивший живую мысль, ожила потребность в разных формах общения, в том числе и салонного. Национальная мысль поневоле стала обращаться к опыту минувшего золотого века нашей культуры, который невозможно представить без умело организованной беседы в кругу знакомых и друзей. Попробуем и мы вместе с читателем окунуться в атмосферу традиционного российского салона, хозяйкой которого очень часто бывала женщина. Как знать, не поможет ли это вдохнуть какие-то новые идеи в нашу современную жизнь и в какой-то мере возродить давно забытые нормы и правила общения. Ведь новое, как известно, – хорошо забытое старое…

Салоны в дворянском обществе во многом можно считать искусством жизни в общении и через общение. Как замечает петербургская исследовательница О.С. Муравьева, они «объединяли высокие интеллектуальные и художественные запросы с культом элегантной жизни»[2]. Будучи формой времяпрепровождения дворянской элиты, салоны благодаря своему интеллектуальному тонусу были не чета балам. Если на балах люди танцевали, играли в карты, лакомились, флиртовали и, разумеется, сплетничали, то в салоны приезжали с другой целью – пообщаться, поделиться мнениями, обсудить что-то насущное. Эту сторону жизни наших прадедов ныне довольно активно исследуют как с помощью научного дискурса, так и в публицистике. Здесь мы обобщаем уже имеющиеся наработки, добавляя и свои наблюдения над спецификой салонной жизни. Кстати, между балами и салонами все же не было китайской стены, то есть нельзя сказать, что те, кто посещал салоны, не бывал на балах. Отнюдь нет. Замечательная русская поэтесса Евдокия Ростопчина, сама хозяйка салонов, скучая в сельском имении Анна под Воронежем, восклицала в одном из стихотворений «Я бал люблю, отдайте балы мне!». Пожалуй, не ошибемся, если скажем, что балы и салоны для многих представителей дворянства взаимно дополняли друг друга.

Путешествие по салонам дворянской России можно организовать различным образом: хронологически, географически, функционально… В нашем обзоре мы отдадим предпочтение тем салонам, в которых царила семейная, задушевная обстановка, тем более, что в основном это были салоны с хозяйкой – женщиной, устроительницей по своей природе. Что за русский человек без задушевной беседы… Да, впрочем, тут не обойтись и без языкового маркера, то есть без «русскости».

Есть искушение начать с самого известного и респектабельного салона[3], получившего название «академика», хозяйкой которого была «русская римлянка», «царица муз и красоты», которой Пушкин посвятил своих «Цыган», Зинаида Волконская, пытавшаяся соединить Восток с Западом, но сама говорившая и писавшая исключительно по-французски[4]. Не умаляя ни в коей мере значения этого салона, пальмой первенства все же отметим салон Екатерины Андреевны Карамзиной, в котором общение происходило исключительно на русском языке. Как заметил в набросках к «Евгению Онегину» тот же Пушкин, с особым почтением относившийся к супруге Карамзина, «хозяйкой светской и свободной был принят слог простонародный». Этим салоном стоит заняться особо, собственно, даже не по причине отмежевания его завсегдатаев от французской языковой стихии, но из-за того, что это был первый салон, возникший на особой семейно-интеллектуальной почве, примеру которого следовали и другие прославленные русские семьи. Его появлению на берегах Невы предшествовала долгая и кропотливая работа над созданием «Истории Государства Российского» – главного жизненного труда, пожалуй, самого известного российского историка.

Грандиозная историческая эпопея Н.А. Карамзина вызревала не в тогдашней столице, но в затишье подмосковной усадьбы Вяземских – Остафьеве, сохранившейся, к счастью, до нашего времени, так что каждый желающий может побывать в кабинете, в котором с монашеским усердием трудился неутомимый летописец истории России. Автор исследования о русской литературной усадьбе В. Новиков справедливо отмечает, что «весь строй жизни в Остафьево» был подчинен рождающейся Истории[5]. Даже в приусадебном парке, по меткому замечанию современного литературоведа, отсутствовали «атрибуты легкомысленного безделья», вроде увеселительных скульптур и беседок. Все в усадьбе дышало литературой[6]. Не удивительно, что ни о каких салонах Николай Михайлович не помышлял в течении целых двенадцати лет. Из воспоминаний поэта Вяземского узнаем, как самоотверженно, не давая себе поблажки, работал Карамзин. Утренние часы его были неприкосновенны, и любое посещение огорчало его. Поневоле вспоминаются сказанные спустя сто с лишним лет сердитые слова Чуковского, восстававшего против праздных разговоров. В то же время к этим отвлекающим факторам для Карамзина, а, вероятно, и для его собратьев по перу не относилось присутствие домашних. Тот же Вяземский вспоминает, что в кабинете историка сиживала жена с работой или за книгой, дети играли, а частенько и шумели, совершенно не сердя корпящего над летописями отца, который, «бывало, взглянет на них, улыбаясь, скажет слово и опять примется писать»[7]. Тогда никто из участников этого семейства и не помышлял о том, что пройдет время, и в имперском Петербурге появится салон Карамзиных, хозяйками которого будут вначале жена, а потом дочь писателя, а гостями станут люди, напрямую причастные к судьбам русской культуры.

«Очень весело провела вечер у Карамзиных, – вспоминала завсегдатай этого салона А.О. Смирнова-Россет. – Там был «Арзамас»[8]. Я сказала Жуковскому, что гостиная Катерины Андреевны – ковчег Арзамаса; он ответил»: «в этом ковчеге я – бычок, Крылов – слон, самое умное животное, Пушкин – сверчок, а вы – колибри Арзамаса»[9]. Такой вот «литературный зверинец» привечал литературно образованную и культурную молодежь северной столицы. В те годы «История государства Российского» проходила этап корректуры и типографской обработки. Екатерина Андреевна и тогда помогала мужу, считывая привозимые из типографии экземпляры. Так что супругам было о чем поговорить с гостями, живо интересовавшимися содержанием «Истории». По всему видно, что в окружении Карамзиных разговор не мог оставаться чисто светским со свойственными такому общению галантным остроумием и изяществом слога, хотя и такого рода беседу нельзя считать чем-то предосудительным: через беседу формировалось искусство общения, созидающее культурную среду. Однако, в карамзинском салоне общество собиралось исключительно для обмена мыслями. Содержание разговоров подпитывало интерес как к отечественной истории, так и к новинкам литературы. Именно здесь выдавался «литературный пропуск» для начинающих мастеров пера. «Чтобы получить литературную известность в великосветском кругу, – пишет литератор и издатель И.И. Панаев, – необходимо было попасть в салон г-жи Карамзиной <…>. Там выдавались дипломы на литературные таланты»[10].

Даже предлагаемое угощение в салоне отличалось удивительной непритязательностью: это был очень крепкий чай с очень густыми сливками и хлеб с очень свежим маслом. Такая простота приемов поддерживалась и после кончины Екатерины Андреевны дочерью Карамзина от первого брака Софьей Николаевной, немудреные тартинки которой не переставали нахваливать гости. Карамзинский салон, открытый для гостей практически ежедневно, просуществовал таким образом на протяжении почти двадцати лет, не испытывая недостатка в посетителях. Даже тогда, когда, увы, с культурной сцены России сошли и сам великий историк с супругой, и такие его завсегдатаи, светила русской литературы, как Пушкин, Лермонтов, Баратынский… Фрейлина императрицы, дочь другого великого поэта Ф.И. Тютчева, появившаяся в карамзинском салоне уже к концу жизни Екатерины Андреевны, вспоминала, что в этой «скромной гостиной, с патриархальной обстановкой» по-прежнему сохранялись традиции остроумной беседы и умственных интересов. Беседа, во время которой обсуждались «последние политические новости», «только что появившиеся книги», затягивалась порой до четырех утра. Зато гости расходились «освеженные, отдохнувшие и осветленные». Почему это было так, Тютчева затруднялась объяснить, приписывая это какому-то «особому обаянию», благодаря которому «как только вы переступали порог салона Карамзиных, вы чувствовали себя свободнее и оживленнее, мысли становились смелей, разговор живей и остроумней»[11].

Следуя нашему принципу взгляда на салоны как на вызревшие в недрах семей сообщества, перейдем уже к московскому салону другой русской женщины, матери двух замечательных деятелей русской культуры – братьев Киреевских – Авдотьи Петровны Елагиной. Племянница Василия Жуковского Авдотья Петровна, которую тот ласково звал дома Дуняшей, уроженка Белевского уезда Тульской губернии, где ныне производят известную на всю страну пастилу, сама была не только образованнейшей женщиной, переводчиком, но светлым и благородным человеком. Она неутомимо помогала молодым, только входящим в жизнь талантам, готова была протянуть руку помощи всякому, кто в ней нуждался. Одним из таких неоперившихся юнцов стал русский правовед, историк и публицист Кавелин, написавший впоследствии в некрологе на кончину своей благодетельницы: «Невозможно писать историю русской литературы и научного движения за это время, не встречаясь на каждом шагу с именем Авдотьи Петровны… Авдотья Петровна не была писательницей, но участвовала в жизни и развитии русской литературы и русской мысли более, чем многие писатели и учёные по ремеслу»[12].

Когда задумываешься о судьбе этой женщины, вспоминается латинское изречение Deus conservat omnia – Бог сохраняет всё. Действительно, в Хоромном тупике у Красных ворот до сих пор стоит ее московский дом, куда в свое время стремились попасть не только образованные соотечественники, но даже и иностранцы. В Оптиной пустыни сохранились могилы двух ее сыновей Ивана и Петра, без которых невозможно представить себе развитие русской культуры XIX в. Правда, память об этой женщине затерлась, а зря… У Авдотьи Петровны был дар оживлять общество своим участием ко всякому доброму и благородному начинанию и не менее ценный дар выслушивать чужое мнение, даже если оно не соответствует собственному. Тот же Кавелин отмечал, что всё, что было в Москве «интеллигентного, просвещенного и талантливого», по воскресеньям съезжалось в салон Елагиной, «один из наиболее любимых и посещаемых средоточий русских литературных и научных деятелей»[13]. Большим плюсом салона как раз и была эта доброжелательная обстановка, когда посетителям не надо было бояться высказать свою точку зрения из опасения быть поднятым на смех, а то и вовсе стертым в прах идейными противниками. Возможно, это было одной из причин долгожительства салона, просуществовавшего несколько десятилетий. Хотя, несомненно, нельзя не принять во внимание умение хозяйки нащупать верное русло в развитии русской общественной мысли. Недаром постоянными посетителями салона были братья Аксаковы, а пламенный славянофил А.С. Хомяков прочитал в нем первый манифест славянофильства «О старом и новом» (1839). В любом случае, особый тон салону задавала его хозяйка, именно от нее зависел его колорит и состав его гостей.

Салоны Карамзиных и Елагиной, выполняя роль «коллективного критика»[14], по своей идейной направленности были, пожалуй, самыми почвенническими салонами России той поры. Примыкал к ним в этом отношении салон поэтессы Ростопчиной. Остальные либо балансировали между Россией и Европой, либо носили явно западнический, а иногда попросту светски-снобистский характер. При этом и те, и другие отличала литературная направленность (назовем хотя бы салоны Смирновой-Россет, Хитрово-Кутузовой–Фиккельмон, Каролины Павловой), или, как сейчас говорят, литературоцентричность, присущая духовной жизни России в целом. Однако, никому, кроме Карамзиных и Елагиной, не удалось создать у себя особую атмосферу, не просто непринужденную и уютную, но и проникнутую духом домашнего тепла, огонек которого согревал сильнее, чем обычная интеллектуальная беседа.

Исследователи отмечают, что такого рода семейственность, в принципе, была свойственна умственному общественному развитию России той поры. Вспомнить хотя бы семейные «тандемы» Хомяковых-Аксаковых, тех же Елагиных-Киреевских, физический уход из жизни которых знаменовал, как отметил в своей книге о славянстве А.А. Тесля, не только конец славянофильства[15], но и, по нашему мнению, рубеж «золотого века» русской культуры. На смену салонам пришли просто литературные кружки. За «золотым» веком последовал «серебряный», а затем вообще обвал в жизни России… Ушла ли окончательно семейственность как фактор национальной культуры? Не сразу и не навсегда. Рубеж XIX –ХХ вв. принес расцвет русской художественной культуры с ее семейными очагами в Талашкине (Тенишевы), Абрамцеве (Мамонтовы), Поленове (Поленовы), Муранове (потомки Баратынских-Тютчевых), к счастью, не канувшими в Лету, но возродившимися впоследствии как музеи. Вот и получается, что к истории культуры России можно подобрать и семейный ключик.

Говорить о какой-то семейственности в культурной жизни советского времени не приходится. Своего рода «салоны», где обсуждались насущные проблемы, появились в свое время на кухне у плиты-очага. Однако, общественный ветер XXI в. принес с собой новое дыхание, на волне которого заметно появление в том числе и салонов. Это явление, с одной стороны, довольно неожиданное, а с другой – столько же и любопытное, требующее особого рассмотрения. Возможно ли перекинуть мост от тех «золотых» салонов к теперешним, покажет время…