Славянофилы и западники

Особенности нашей географии (огромная протяженность с востока на запад), а также многонациональность и многоконфессиональность государства стали источником многовековой саморефлексии, кто мы такие, Восток мы или Запад?

Этому способствовала и наша богатая история, которая воспитала в нас имперское самосознания и желание вписать себя, свою великую историю, свой народ в мировую цивилизацию. И сегодня, кажется, нет ничего более привычного для русского самосознания и национальной культуры, чем пребывать в осмыслении своего места в мировой истории, в дихотомии «Восток-Запад. Можно сказать, что на долгие годы это стало нашей национальной идеей.

Но так ли все очевидно в этой дихотомии. Самое острое время, когда звучали споры между этими двумя направлениями пришлись на 19 век. Но можем ли мы с уверенностью сказать, кто из видных представителей русского художественного мира той эпохи принадлежал к западникам, а кто к славянофилам?

А что произошло в 20 веке? Актуальна ли эта оппозиция сегодня?

Ответы на эти вопросы требуют обращения к целому вороху концептов нашей жизни: национальному характеру, национальным ценностям, национальному достоинству и т.д. И, кроме того, размышляя о всех этих вопросах невозможно обойти стороной и соотношение этих понятий с представлением о мировой цивилизации.

Наверное, один из первых всплесков такого рода рефлексии был связан с так называемой «норманнской теорией», своими корнями восходящей еще к эпохе Ивана Грозного. Первые летописные повествования о зарождении государственности на Руси породили в головах мысли о том, что ею мы обязаны западному миру.

Приверженцы норманской теории считают, что Рюрик был норманом, скандинавом или же немцем, призванным финно-угорскими и славянскими племенами: мерей, чудью, весью, кривичами. Считается, что призвали его для разрешения вопросов в качестве третьей стороны и помощи в правлении.

Одним из первых об этом стал говорить шведский ученый Петр Петрей, который после десяти лет пребывания в Московии в качестве дипломатического представителя выпустил книгу «История о великом княжестве Московском». В книге он много пишет об основании Руси и о том, что варяги вышли из Швеции. Но, конечно, расцвет этой теории приходится на 18 век. Знаменитые ученые того времени Г.З. Байре, Г.Ф. Миллер, А.Ф. Шлёцер и Ф.Г. Штубе де Пирмонт, работавшие в Российской академии наук, осветили вопрос в новом свете и на новом уровне.  Русские историки В.Н. Татищев и Н.М. Карамзин были сторонниками этой теории.

Но были серьезные ученые, которые выступали против норманской теории. Одни из них считали, что Рюрик является выходцем из литовских племен, другие, наоборот, настаивали на том, что он происходит из западнославянского племени, проживавшего на южном берегу Балтийского моря. Еще одна группа исследователей настаивает, что Рюрик является полностью вымышленной фигурой, что его никогда не существовало в реальности, а повесть о его призвании является не более чем средневековой легендой.

В этих спорах уже слышны голоса славянофилов и западников, точка зрения которых на «русский мир» в 19 веке расколет общество на два лагеря.

Тогда эти споры проникли во многие сферы жизни: в политику, философию, искусство и даже в экономику.

Но если в сочинениях главных идеологов этих направлений (братьев Киреевских и Хомякова – у славянофилов, Белинского, Герцена, Тургенева – у западников), кажется, все поделено и разведено по полюсам, то в жизни все не так однозначно.

Например, Пушкин. К кому мы его отнесем?

Замечательный русский философ С.Л. Франк писал о нем: «По своему непосредственному устремлению, по своим оценкам Пушкин несомненно был «западником» в том смысле, что высоко ценил западную культуру, был убежден в ее необходимости для России и скорбел о культурной отсталости России по сравнению с Западом. Уже в самых ранних его письмах у него есть излюбленное противопоставление (в отношении явлений русской жизни) «азиатского» начала-«европейскому», как низшего высшему. Переселившись из Кишинева в Одессу, он пишет Александру Тургеневу: «надобно, подобно мне, провести года в душном азиатском заточении, чтобы почувствовать цену и не вольного европейского воздуха» (1823). Шутя он называет Россию «родной Турцией» и Петербург «северным Стамбулом»»[1].

Но при этом, кто лучше, чем он в своих сказках, выразил русский дух?!  А какой любовью к национальной самобытности проникнуто вступление к «Руслану и Людмиле» — «там русский дух, там Русью пахнет».

А одно из последних стихотворений поэта «Воспоминание о Царском Селе» — своего рода отголосок притчи о блудном сыне, который вернулся домой, на Родину.:

В пылу восторгов скоротечных,
В бесплодном вихре суеты,
О, много расточил сокровищ я сердечных
За недоступные мечты,
И долго я блуждал, и часто, утомленный,
Раскаяньем горя, предчувствуя беды,
Я думал о тебе, предел благословенный,
Воображал сии сады.

А в образе Татьяны Лариной он словно бы выразил русский идеал. И на многие века она стала олицетворением красоты, благородства, великодушия русской женщины. Но она «русская душой», «милый идеал» «по-русски плохо знала»: «И выражалася с трудом / На языке своем родном». Она была в равной сте­пени сформирована «преданьями простонародной старины» и «обманами Ричард­сона и Руссо» — образцами, почерпнутыми из западноевропейских рома­нов. Под пером Пушкина возник один из лучших образцов симфонии Востока и Запада.

Еще один пример – Тургенев. Кажется, убежденный западник, значительную часть жизни, проживший во Франции. Но кто лучше его знал русский женский характер?! Неслучайно, «тургеневская девушка» как образец чистоты, кротости, лиричности стало понятием «русского мира». А образ Лизы Калитиной из «Дворянского гнезда» настолько проникнут русским духом и православной духовной красотой, что трудно найти в русской литературе столь близкий нашему духу характер.

Но, начиная со второй половины 19 века и весь век 20 русские философы начинают смотреть на отечественную историю не с точки зрения противопоставления Востока и Запада, но с более широкой позиции – они пытаются определить уникальное место нашей культуры в мировой цивилизации. И этот способ осмысления «русского мира» оказывается более перспективным и продуктивным.

В 1869 г. Н.Я. Данилевский пишет знаменитую книгу «Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому». И в ней он выделяет 10 типов цивилизаций.

египетский,

китайский,

ассиро-вавилоно-финикийский [халдейский, древнесемитический],

индийский,

иранский,

еврейский,

греческий,

римский,

новосемитический, или аравийский,

германо-романский, или европейский.

Важно, что у Данилевского эти типы не несут моральной оценки, их невозможно выстроить по шкале «выше-ниже». Он пишет: «…эти типы не суть ступени развития в лестнице постепенного усовершенствования существ (ступени , так сказать , иерархически подчиненные одна другой), а совершенно различные планы, в которых своеобразными путями достигается доступное для этих существ разнообразие и совершенство форм, — планы, собственно говоря, не имеющие общего знаменателя…это, собственно говоря, величины несоизмеримые…»[2]

Позже к этим 10 типам он добавил особый тип – русский. И становится ясным миссия «русского мира», который наряду с великими цивилизациями прошлого формирует мировой Космос.

Еще одна великая концепция истории цивилизаций сложилась у английского ученого А. Тойнби, и он высказал ее в своем 12-ти томном «Исследование истории», один из томов которого посвящен как раз осмыслению исторических судеб России. Тойнби сначала осторожно  пишет про нашу страну: «С того момента, как она вошла в Ойкумену около одиннадцати столетий тому назад, она всегда играла в мировых делах видную роль, как культурную, так и военно-политическую, хотя Россия до сих пор не создала свою собственную цивилизацию»[3]. Он отмечает, что Россия находилась под влиянием иноземных цивилизаций, например византийской – в духовно-культурной форме, западной – в либеральной, затем коммунистической форме. Но в заключительном томе «Постижения истории» в отдельной главе «Место России в истории» он делает вывод: «Ясно, что в рамках сообщества, которое мы обозначили как “цивилизация”, русская цивилизация входит в тот же подвид, что и византийская, западная и исламская»[4].

Но не следует, однако, думать, что в ХХ веке сторонники славянофильства и западничество исчезли, растворились в чём-то «среднеарифметическом». Они претерпели определенные трансформации. Западничество стало менее категоричным в своих утверждениях нашей вторичности, однако продолжало жить как отрицание изоляционизма; славянофильство превращало говорить о нашей самобытности, однако изживалось как утверждение наших превосходств. И с такой трансформацией исчезало противопоставление этих идейных позиций, они стали дополнять друг друга в выражении нашего национального своеобразия. Они превратились в две стороны «русского мира», без которых он перестает существовать. Такое понимание миссии «русского мира» стало основой особого, очень неоднородного в своей структуре историософского движение евразийства, представленное именами замечательных мыслителей Л.П. Карсавина, Н.С. Трубецкого, Л.Н. Гумилева и др.

Кажется, сегодня, учитывая трагическую для нас историю России в ХХ веке и тот характер взаимоотношений, которые мы выстраивали в ХХ и в ХХI веке с Востоком (прежде всего, с Китаем) и с Западом (прежде всего, со странами Европы), можно уверенно отметить, что нам не удалось в полной мере отождествить себя ни с теми, ни с другими. Мы в лучшем случае чувствовали себя лишь частью этих миров. И в этом огромная ценность нашей цивилизации: мы призваны, словно трудолюбивая пчела, собрать лучшее и от Востока, и от Запада. Мы часть европейского мира, поскольку христианская философия объединяет нас. И лучшее, что было в нашей философии, литературе, музыке, живописи, театре и др. вскормлено христианской культурой и объединяет нас с Западом. Но при этом наша душевная щедрость, гостеприимство, соборность, эмоциональная открытость, обостренное чувство справедливости выгодно отличает нас от западной цивилизации и позволяет развернуться лицом к Востоку.

В ХХ веке в русской культуре появилось достаточно примеров такого рода симфонии Востока и Запада. М.И. Цветаева, истинно русский поэт, хороша знала русский фольклор, его метрические формы и художественную образность. Все это есть в ее поэзии и драматургии. Как мучительно трудно переживала она свое расставание с Родиной, когда оказалась в Европе, на чужбине. Как стремилась она домой!  И при этом она всегда признавалась, что воспитана на немецкой романтической литературе и философии. Это то, что пришло к ней от матери и сохранилось на всю жизнь. И первые свои стихи она писала не только на русском, но и на немецком и французском языках. «Когда меня спрашивают: кто ваш любимый поэт, я захлебываюсь, потом сразу выбрасываю десяток германских имен. Мне, чтобы ответить сразу, надо десять ртов, чтобы хором, единовременно. Местничество поэтов в сердцах куда жесточе придворного. Каждый хочет быть первым, потому что есть первый, каждый хочет быть единым, потому что нет второго. Гейне ревнует меня к Платену, Платен к Гёльдерлину, Гёльдерлин к Гёте, только Гёте ни к кому не ревнует: Бог!»[5], — говорила она.

А вот Ахматова любила Италию, переводила итальянских поэтов и боготворила Данте и писала о нем в стихах:

Он и после смерти не вернулся
В старую Флоренцию свою.
Этот, уходя, не оглянулся,
Этому я эту песнь пою.

Один из самых русских композиторов С.В. Рахманинов тяжело переживал разлуку с Родиной, когда оказался в эмиграции. Почти на долгое десятилетие он замолчал. Когда наша страна столкнулась с тяжелейшими испытаниями, он не остался в стороне: во время Великой Отечественной войны он на свои деньги построил боевой самолет и отправил его в СССР. Его музыка глубоко национальна, но при этом она испытала и сильное влияние западноевропейской культуры – особенно ощутимо это в таких произведениях, как «Вокализ», Прелюдия для фортепиано соч. 23, Вариации на тему Корелли.

Б. Асафьев расслышал у Рахманинова «бетховенские львиные повадки», а Валентина Брянцева, известный исследователь творчества композитора, о его  прелюдии пишет, что в ней ощутимы не только традиции русской музыкальной культуры (Чайковский), но и западноевропейской тоже: «Рахманиновская Прелюдия с ее оригинальной «сжатой» тематической драматургией своеобразно наследует основным исторически сложившимся типам музыкального воплощения острого конфликта — «скованной» трагической патетике Баха и драматически-действенному симфонизму Бетховена—Чайковского»[6]. И на этом не останавливаясь, она отмечает даже влияние на это произведение русского композитора  «Lacrimosa» из «Реквиема» Моцарта. Как трудно в этой музыке отделить одно от другого – гениальная музыка рождается из симбиоза национального и европейского.

Музыка Г.В. Свиридова к повести Пушкина «Метель» давно превратилась в символ русской зимы, ее морозной свежести и белоснежного покрова. Композитор был погружен в русскую культуру и литературу, Рахманинов и Мусоргский были его любимыми композиторами, но при этом он высоко ценил и западноевропейскую музыку, например, Вагнера: «Мусоргский и Вагнер были величайшими из композиторов (величайшими художниками, людьми), а не «спекулянтами», умевшими вылепить форму (по образцу) и т.д., которых плодят в огромном количестве мендельсоновские и рубинштейновские консерватории. Они (Мусоргский и Вагнер) видели судьбу наций, крёстный их путь![7]». О том, как западноевропейская музыка формировала его как музыканта в период учебы в Центральном музыкальном техникуме он прямо говорил[8]: «В классе музыкальной литературы, который вел Бого­явленский, мы проиграли, можно сказать, почти всю великую западную музыку, все, что можно было успеть за три года. Играли целые оперы, я прослушал „Кольцо нибелунга“ и „Парсифаль“ Вагнера, „Отелло“ и „Фальстаф“ Верди, в четыре руки переиграли симфонии от Гайдна до Брукнера. Русской музыке уделялось, пожалуй, меньше внимания… Но это не мешало изучать ее самому. Я штудировал романсную литературу, оперы Глинки, Бо­родина, Римского-Корсакова, Чайковского. Три оперы Мусоргского я помнил почти наизусть».

Вот где корни, истоки этого, по словам известного эстонского композитора Вельо Тормиса, «самого русского из русских композиторов»[9].

Но многие ли понимают эту нашу симфонию восточного и западного сегодня? В этой оппозиции для нас всегда Запад был манящим полюсом, мечтой. Продолжалось это долгие годы и, увы, продолжается это и сегодня.

История русской культуры много раз доказывала, как быстро мы достигаем тех вершин, к которым другие цивилизации идут долгими столетиями. Крестившись, восприняв от Византии огромный культурный опыт, своими корнями уходящий еще в античность, мы менее, чем через столетие создали блестящий образец богословской мысли, не уступающий византийским примерам – «Слово о Законе и Благодати» митрополита Иллариона (нач. ХI века). А домонгольское белокаменное зодчество не хуже великих византийских образцов храмового искусства. И появились эти уникальные храмы у народа, который совсем не так давно получил государственность.

Так же мы восприняли и классицизм. Как долго к нему шли в Европе! Несколько столетий! У нас же Петр I, прорубив окно в Европу, почти сразу стал строить Петербург – совершенный образец европейского классицизма.

Из средневековья, минуя Возрождения, пережив барокко, мы так ярко показали себя в классицизме.  Русский гений не просто перенимает чужое – он на его основе создает свое, уникальное.

Но разве об этом вспоминают те, кто сегодня отправляется в Европу или с мечтой на устах о ней говорят. Не западная культура, а лишь уровень комфорта в западном мире для многих становится определяющим в выборе приоритетов и жизненных ценностей.

Восток и Запад. Для нашей культуры союз «и» между этими словами давно уже носит не противительное, а соединительное значение. В этом соединении, в творческом претворении заключена наша неизбывная сила, в этом будущее нашей страны и нашей культуры.

Но русская религиозная философия начала ХХ века в осмыслении места нашей цивилизации в мировой истории пошла дальше идеи симфонии Востока и Запада. Молодая с точки зрения мировой истории наша цивилизация обрела в трудах этих мыслителей свою миссию. Она не просто собирает лучшее, но собрав, обогатившись, определяет будущее и не только свое. Об этом говорил, например, о. Сергий Булгаков:

«Россия должна спасти Европу от самой Европы. Без России и сама Европа не может стать настоящей Европой, достигнуть своего предназначения, приблизиться к окончательной зрелости, соответствующей “концу мировой истории”, ибо судьбы России имеют существенное значение и для судеб Европы, а чрез нее и всего мира»[10].

Впитав в себя лучшее с Востока и Запада, создав свое уникальное и неповторимое, русская культура призвана сохранить собственную самобытность и идентичность – и не только: ее миссия еще и сохранить то лучшее, что пришло к ней извне. И вернуть, если вдруг Запад или Восток потеряет сущностное и ценное. Именно об этом говорит о. Сергий Булгаков. И в этом будущее «русского мира».