От редакции:
Обращение к народной культуре, так ярко и художественно проявившееся в начале 20 века, развивается активно и сейчас. Именно русские народные узоры, русские костюмы стали вдохновением для современных художников, которые воссоздают деревянных коней, наносят мезенскую роспись на заколки, делают в духе старообрядческой культуры берестяную посуду — этим примерам нет числа. Отдельного внимания заслуживают те ремесленники, которые переезжая из крупных городов и развивая ремесла, предприятия в деревнях, по сути вдыхают новую жизнь в деревни, которые, как казалось в 90-е и 2000-е годы, были обречены. Ты можешь забраться за сотни километров от Москвы, поехать в Вологду, из Вологды поехать еще дальше в Кириллов, из Кириллова по бездорожью через вековые леса в деревню и там встретить художника Нину Георгиевну Мишинцеву, которая делает керамику в исконно русском стиле, которая вот из этой далекой деревни расходится по всей России. Нина Георгиевна приехала с мужем в деревню около Ферапонтово, после которой тупик — глухие леса, которые тянутся до самой Архангельской области. Никого кроме стариков там уже не было. И вот сейчас туда заезжают туристы из Ферапонтово, созданы рабочие места в керамической мастерской, на лето приводят внуков… Начинается жизнь. И таких примеров с каждым годом все больше и больше. Теоретики искусства говорят так: к великому явлению культуры постоянно обращаются потомки. Мы видим, что сейчас в 21 веке, когда летают дроны, работают 3-д принтеры, лекарства делают индивидуально под человека — то есть сейчас, когда «будущее» наступило — случился новый мощнейший поворот к русской народной культуре, и она дает красоту, величие, пользуясь словарем Пушкина «самостоянье» тем, кто ее открывает
Традиционная русская культура, исторически представленная в двух основных модификациях – дворянской и крестьянской, в своих художественных поисках, с одной стороны, неоднократно и не без очевидного успеха пыталась стереть границу между ними, но, с другой стороны, в какие-то периоды времени пропасть между этими сословиями приобретала угрожающие масштабы. Так, в XVII в. во времена «тишайшего» царя Алексея Михайловича русская культура, окончательно выйдя из средневекового периода своего развития, вступила в Новое время, сигналом чего стало обращение ее к западноевропейскому опыту, тогда пришедшему в страну, прежде всего, из Польши. Чуть позже император Петр I заставил усвоить голландский и немецкий опыт, и на этом фоне все традиционно русское, связанное с древнем периодом нашей истории, объявлялось отсталым и ретроградным. Усвоенная дворянством западноевропейская культура создала пропасть между дворянами и крестьянами, ставшими в то время были олицетворением всего национального. Кажется, максимального уровня разделения эти две ветви единой культуры достигли в начале XIX в., когда они совсем не метафорически заговорили на разных языках: благородное сословие на французском, а крестьянское продолжало говорить на русском.
Реформа 1861 г. (отмена крепостного права) в значительной степени обострила противоречия между сословиями. По меткому выражению Н. Некрасова:
Порвалась цепь великая,
Порвалась — расскочилася
Одним концом по барину,
Другим по мужику!..
Чтобы восстановить гармонию и снять противоречия, во второй половине XIX в. разночинная интеллигенция, испытывая чувство вины, «пошла в народ» и стала просвещать его – так возникло мощное земское движение, результатом которого стало создание целой сети земских больниц, школ и других социально значимых учреждений по всей стране.
На рубеже XIX-XX вв. общество снова почувствовало потребность в сближении дворянской и крестьянской культур. Импульс шел от благородного сословия, которое увидело в крестьянском искусстве, в мире фольклора неисчерпаемый источник вдохновения и творческого потенциала. И если разночинная интеллигенция «шла в народ», чтобы просветить его, то в начале XX в. дворянство, сближаясь с народом, преследовало совсем другие цели, не столько социальные, сколько эстетические. Среди подлинных вершин этого периода, вдохновленных русским крестьянским искусством, можно назвать изделия Абрамцевских мастерских, произведения декоративно-прикладного искусства, созданные в Талашкине, уникальные опыты с майоликой М. А. Врубеля. Строгановское прикладное училище в начале века в своих работах широко использует древнерусское узорочье и фольклорные орнаменты. Благодаря этому движению мир, в том числе и русский, вспомнил об уникальной традиции древнерусской иконописи. И все позднейшие наслоения на иконах, продиктованные эстетическими канонами барокко и классицизма, романтизма и сентиментализма – плодами дворянского, ориентированного на западноевропейские вкусы, искусства – померкли перед русской стариной.
Центрами создания подобного синтеза, а вернее симфонии дворянского и крестьянского миров стали две усадьбы: Талашкино в Смоленской губернии и Абрамцево – в Московской. Результаты той деятельности, которая развернулась в них на рубеже веков, восхищают нас и сегодня.
Эксперимент в Талашкине связан с именем его владелицы – талантливого мецената Марии Клавдиевны Тенишевой (1858-1928). Она задумалась о будущем России и решила воспитать новое поколение ее граждан.
Тенишева обратила свои взоры на детей из крестьянских семей и разработала собственную систему их воспитания и образования.
Сегодня мы бы назвали ее педагогические принципы экологическими и эстетическими, исходя из тех задач, которые решались в созданных Тенишевой сельскохозяйственной ремесленной школе в Талашкине и ремесленной школе в Смоленске. Образование в них основывалось на трех основных принципах: просвещение, сельское хозяйство, традиционные ремесла. Газета «Смоленские ведомости» в 1896 году верно определило миссию созданных Тенишевой школ: «Трудная задача практическим и реальным путем прийти на помощь к крестьянину в его борьбе с нуждою, уберечь его от необходимости покидать землю и идти на фабрики и заводы, научить его справляться собственными силами, на месте со своею бедою путем приобретения наипрактичнейших знаний по земледелию и изучения способов к ведению прибыльного хозяйства при тех условиях и средствах, которыми он располагает, и теперь редко кем достигается, но к осуществлению ее смело подходит княгиня М. К. Тенишева по строго обдуманному и выработанному плану»[1]
Задачи были по-настоящему экологическими и эстетическими: детям прививалась любовь не просто к труду, а их воспитывали как творческих личностей, через природу и окружающий мир обогащающих себя. Всякое дело в этих школах рассматривалось в их связи с широкими родными просторами, в детях воспитывалось особое чувство «власти земли» на их души. Даже домашние задания выполнялись не в скучных класса, а на природе, в садах и огородах.
Важно было научить детей оберегать природу и окружающий мир, заботиться о них, поскольку только так можно было вырастить здоровое поколение. Помимо этого, ребята должны были получить широкий спектр практических навыков, их обучали многим ремеслам для того, чтобы они могли обеспечить себе достойную жизнь в будущем.
Важным и принципиальным компонентом школьного образования стало участие самой Тенишевой в этом процессе, своим собственным примером она воспитывала и учила детей. Она была талантливым человеком – певицей и писательницей, художницей и создателем музеев. Ее перу принадлежит книга «Эмаль и инкрустация», ставшая ее диссертацией. Она по сути восстановила эмалевое дело в России.
По тем временам (да и сегодня) можно лишь удивляться огромному великодушию и широте натуры Тенишевой. В эти школы на полное обеспечение она принимала крестьянских детей и сирот. Она создала все необходимое для их образования и воспитания – в школах были кухня, столовая, пасека, музеи, школьный театр, ремесленные мастерские (резьба, вышивка, гончарное дело, ткачество), метеорологическая станция. Обучение было шестилетним — первые три года курс общеобразовательных предметов, а потом три года специальных дисциплин (садоводство, огородничество, скотоводство, пчеловодство, ремесла и др.). И в школе у Тенишевой никого не отчисляли. В своих мемуарах она писала: «В скором времени <…> вместо покривившихся и ветхих построек, выросло хорошее школьное здание с просторными классами, богатой учительской и ученической библиотекой и разными учебными пособиями. Рядом со школой я построила общежитие на двадцать человек, с комнатой для дядьки, удобной столовой и светлой кухней, чтобы ученики могли, по очереди дежуря в ней, сами следить за доброкачественностью провизии. На одной линии с общежитием расположилось длинное здание, состоящее из четырех квартир, для управляющего школой, преподавателей и сторожа, прилегающее одной стороной к старому липовому саду, по склону которого была расположена пасека, наблюдательный павильон со стеклянным учебным ульем, весами для наблюдения ежедневного взятка и картограммами»[2]
Очень важным для Тенишевой стал принцип создания непрерывного цикла образования – например, девочки выращивали овец, стригли с них шерсть, пряли пряжу на традиционных ими же расписанных прялках, а затем вязали изделия из этой шерсти. И в этих нарядах еще и участвовали в представлениях школьного театра.
И, конечно, школа славилась своими великими педагогами – в круг друзей Тенишевой входили выдающиеся деятели искусства: В. Серов, К. Коровин, М. Врубель, С. Малютин, П. Трубецкой и др., и они, конечно, принимали деятельное участие в работе школы.
Экологический принцип образования реализовывался еще и в том, как Тенишевой удалось преобразовать мир, окружавший детишек. Она создала для них своеобразный заповедник русского национального искусства: по проекту С. Малютина рядом была построена изба «Теремок», храм Святого Духа в древнерусском стиле проектировала сама Тенишева, С. Малютин и И. Барщевский, а мозаики к ней создавал Н. Рерих.
С произведениями талашкинских мастерских и с «русским стилем» Тенишева решила познакомить Европу. Она вспоминала: «… я надумала показать Парижу талашкинские произведения и познакомить его с кустарными работами наших крестьянок. Я выписала все оставшиеся у меня на руках <…..> вышивки и деревянные изделия, наняла залу на «рю Комартен» и устроила выставку, носящую национальный характер. Успех выставка имела с первого дня, вещи понравились, заинтересовали и художников, и профанов, раскупались очень бойко. Вся пресса единодушно заговорила о нашей выставке в самых лестных выражениях»[3]. Следующая выставка с успехом прошла уже в Лувре.
Тенишева писала: «Обе мои парижские выставки сильно отразились на модах и принадлежностях женского туалета. Год спустя я заметила на дамских туалетах явное влияние наших вышивок, наших русских платьев, сарафанов, рубах, головных уборов, зипунов, появилось даже название «блуз рюсс» и т.д. На улице Комартен, где была наша выставка талашкинских изделий, перебывали не только любители, артисты и любопытные, но также фабриканты материй и вышивок, ищущие всюду каких-нибудь новых мыслей и узоров»[4].
Почти в тоже время, что и талашкинская школа, в подмосковном Абрамцеве тоже возникли ремесленные мастерские. Кажется, их деятельность была менее системной, чем у Тенишевой, но тем не менее их можно сравнить типологически. Абрамцевская школа была открыта в подмосковном имении С. И. Мамонтова его женой Елизаветой Григорьевной Мамонтовой (1847-1908), и ее деятельность решала те же задачи, что и школа Тенишевой. Мамонтова хотела обучить крестьянских детей традиционным ремеслам и удержать их на земле, снизить отток крестьянства в города. Мамонтовы решили возродить традиционные народные промыслы резьбы по дереву – так появились их знаменитые столярные мастерские. Вскоре в эту затею включилась Елена Дмитриевна Поленова, замечательный художник, которая ходила по окрестным дворам и собирала крестьянскую утварь – делала сотни рисунков и чертежей, которые потом стали методическими пособиями, учебниками для мастерских. Для Мамонтовых было принципиально важным, чтобы все творческие задачи в этой школе решались под кураторством выдающихся художников того времени, многие из которых были близкими приятелями хозяев усадьбы.
В том числе и из-за этого, изделия абрамцевских мастерских вскоре обратили на себя внимание коллекционеров русского искусства, их стали охотно покупать. У Мамонтовых появилась возможность открыть также мастерские для девочек, где стали заниматься вышиванием, кружевоплетением и шитьем.
В годы своего расцвета эти мастерские дали рождения другим центрам традиционного ремесленного производства: открылась мастерская В.П. Ворноскова (д. Кудрино 1906-1914 гг.) и мастерская К.Ф. Денисова (Хотьково 1903-1908 гг.).
Удивительно, но абрамцевская школа не исчезла и в послереволюционные годы, а, наоборот, приобрела новый импульс развития. В 1932 году численность учеников в ней достигла 352, и эти мастерские стали называться Хотьковской школой резных художественных изделий, где ведущее место традиционно занимала столярная мастерская, позже она превратилась в Хотьковскую профтехшколу, а затем в Абрамцевское художественно-промышленное училище, где появился широкий спектр традиционных ремесел: резьба по кости, керамика, художественная обработка металла. Сегодня это Абрамцевский художественно-промышленный колледж.
Опыты Талашкина и Абрамцева и их замечательных создателей не остались только фактами истории и объектами научных исследований.
Ученые говорят, что история движется по спирали. Те проблемы общественной жизни, которые пыталась решить Тенишева (и решила!) сегодня снова актуальны. Наши деревни пустеют, молодежь устремляется в города. Из маленьких городов уезжают в большие. Думается, что опыт Талашкина и Абрамцева нам пригодится и поможет решить эти проблемы. Сегодня, как кажется, никому не надо доказывать, что традиционная жизнь на земле, традиционный уклад и народные промыслы и ремесла уже не воспринимаются ретроградными и отжившими. Ощущение преемственности поколений и традиций, особая экология культуры – это не просто модные направления современной общественной жизни, но и у многих потребность души и зов сердца.
Важно, что крестьянская культура и возрождение традиционных ремесел вполне соединимы с достижениями прогресса. Как когда-то Тенишева показала и доказала, что национальный крестьянский мир вполне соединим с научными и практическими достижениями цивилизации, так и сегодня жизнь на селе постепенно становится символом современной и, что особенно важно, здоровой среды обитания.
Особенно важно, что не ушли в прошлое и педагогические принципы, заложенные Тенишевой в Талашкине. Правильно воспитать юную душу несравнимо сложнее, чем возродить пусть даже и самый технически сложный художественный промысел.
Тенишева, как сегодня говорят, инвестировала в будущее. Она заложила систему образования, продумала ее до мелочей, показала ее жизнеспособность. И самое главное – показала, что эта система носит ценностный – философский и мировоззренческий характер.
Целое направление российских школ, ориентирующихся на образование с так называемым этнокомпонентом, – живое свидетельство того, что традиции, столь дорогие сердцу Тенишевой, продолжают питать нашу культуру и сегодня. И дело замечательной Марии Клавдиевны Тенишевой, как она и хотела, устремлено в будущее.
