Усадьба как образ России

Даже краткое знакомство с усадьбами Серебряного века показывает их поразительную сопричастность всем сторонам русской жизни, неотъемлемость от всех сфер национальной культуры. Особенно важно, что в те годы эта сопричастность охватила, фактически, все общественные слои. Демократизация русского общества конца XIX века, позволявшая получить хорошее образование и занять достойное положение способным людям из всех сословий, включая крестьянское, в определенном смысле уравнивала их потенциальные материальные возможности с аристократией, особенно обедневшей, но сохранявшей традиционный образ жизни. (Как известно, дворянство можно было получить и за заслуги перед Отечеством с некоторыми из государственных наград). Перспектива подняться из своей среды и зажить «по-помещичьи», в собственной усадьбе с хозяйством и садом, как жили некогда могущественные владельцы твоих дедов или прадедов, увлекала многих.

Неродовое дворянство, чиновничество, купечество, разночинная интеллигенция – словом, вся состоятельная часть обновленного русского общества («нувориши») увидели в образе жизни старинной дворянской усадьбы привлекательный пример для подражания в сфере обустройства быта, досуга, общения, воспитания детей. Увидели и приняли его за образец организации собственной частной жизни. Русская дворянская культура, потерявшая свою уродливую экономическую компоненту, была воспринята самыми привлекательными сторонами – связью с природой, искусством, патриархальностью быта и семейных традиций, насыщенностью домашним творчеством. Так первоначально сословный феномен усадьбы постепенно превратился в живую национальную традицию, глубоко затронувшую всю русскую культуру Серебряного века и в той или иной степени подхваченную всеми общественными слоями. Это новое качество «всеобщности» не только дало импульс дальнейшему распространению усадебного строительства в России, но и сделало усадьбу в русском сознании своеобразным воплощением самой России-родины, квинтэссенцией ее художественного образа, соединяющего теплоту рукотворности с бескрайними природными просторами.

У очень многих русских людей – современников Серебряного века, образ родины формировался в их усадебном детстве – самой судьбоносной и счастливой поре жизни. Как писал курский писатель А. Марков: «Судьба отвела мне счастливый удел родиться и провести детство и юность в родной усадьбе. Ни к каком другом кругу старой России детвора и молодежь не пользовались таким привольем, как мы, дети состоятельных помещичьих семей. Высший придворный класс дворянства – жил вблизи столицы, обычно проводя лето где-нибудь в Гатчине или Петергофе, где молодежь жила, стеснённая этикетом этих высокочиновных мест. Молодое поколение низших классов – купечества и крестьянства, уж не говоря о горожанах, с раннего детства несло известные обязанности, помогая родителям в их ремесле. И только мы, беззаботные «барчуки» и «панычи» Великороссии и Малороссии были в буквальном смысле счастливым и вольным племенем…» [1]. Поразительно точно это выразил И.А. Бунин, выросший, как известно, в старой обедневшей усадьбе среди орловских степей:

             «И цветы, и шмели, и трава, и колосья,

              И лазурь, и полуденный зной…

              Срок настанет – Господь сына блудного спросит:

             “Был ли счастлив ты в жизни земной?”

              И забуду я все – вспомню только вот эти

              Полевые пути меж колосьев и трав –

              И от сладостных слез не успею ответить,

              К милосердным коленям припав».

Усадебное детство формировало в человеке очень многое, закладывало фундамент его отношения к миру, людям, природе. Как писал  Ф.М. Достоевский о Даровом – усадьбе его родителей под Зарайском: «Это маленькое и незамечательное место оставило во мне самое глубокое и сильное впечатление на всю потом жизнь и где все полно для меня самыми дорогими воспоминаниями» [2]. О том же думал в эмиграции князь Г.Е. Львов, после Февральской революции бывший главой Временного правительства: «Где бы я ни был, я слышу песню струн, натянутых в душе моей в Поповке. Немолчно звучат они, и ничто их заглушить не может. Под их аккомпанемент работают и мысли и чувства, и когда начинается в жизни диссонанс с ними, они сейчас зарокочут, направят и мысль и чувства по своему пути. Довелось мне видеть перлы красоты земной – чарующую Съерру Неваду, истинную жемчужину моря – Гонолулу и много, много других див мира, а вот никогда не вижу их по сне, а видишь серебряную яблоню на росистом лугу или белую черемуху с поющими соловьями, тропинку в волнующейся ржи, ярко зеленую поляну в темном лесу, извилистую реку в зеленых низких берегах с белесыми ивами. Великий океан с морями не захватил души, а вот эта речонка втекла в самое сердце» [3]. Те же чувства выражал выдающийся искусствовед, знаток древнерусской архитектуры Г.К. Вагнер, потомок старинного рода Кожиных, проведший детство в рязанском имении деда: «Я вспоминаю Исады как земной рай» [4]. 

Именно к Серебряному веку относится своеобразная общественная канонизация русской усадьбы как средоточия семейных ценностей, всех сторон русской культуры и воплощения национального понимания красоты. Тогда усадьба была впервые глубоко осмыслена, как сложная синтетическая целостность, вобравшая в себя особенности национального мировоззрения и уклада жизни, очарование русского пейзажа и разнообразие искусств и ремесел, и возведена в ранг национального идеала. 

«У каждого человека есть святое право любить свою собственность, любить тот маленький кусочек на земном шаре, где осела его семья, где жили его деды, где он родился (в Наре я родился, и в моей комнате сохранялось кольцо на потолке, к которому привешена была моя люлька). (…) При жизни отца в этом родовом имении, перешедшем ко мне в силу преемственности, все шло «по старинке». Родители в нем отдыхали летом, не желая и думать о каких-либо существенных переменах, переделках, перестройках. Все стояло на местах…», – так писал князь С.А. Щербатов о своей подмосковной [5], и обладание таким родным, устойчиво патриархальным «кусочком земного шара» было мечтой многих современников Серебряного века. Эту мечту с успехом воплощали в своих новых или обновленных старых усадьбах и богатевшие купцы, и промышленники, опора быстро развивавшейся индустриализации страны.

Древний родовой храм, старинный усадебный дом с бережно сохраняемой обстановкой времен Елизаветы, Екатерины или Александра, галерея фамильных портретов, хозяйственная прочность и целесообразность, слияние с окружающим ландшафтом, наконец, юные поколения прежних владельцев, наполняющие усадьбу своими звонкими голосами – вот, по существу, тот историко-архитектурный и семейно-бытовой идеал, к которому стремились владельцы усадеб того времени. Надо сказать, ему соответствовало немало поместий, существовавших на протяжении уже нескольких веков, например, упомянутые Исады В.Н. Кожина с изумительной средневековой церковью, издавна служившей для проплывающих по Оке верным знаком древней обжитости этих мест [6]. Эпическая панорама высокого речного берега удивительно органично соединялась там со спокойной монументальностью трех разновременных построек – храма и двух старинных усадебных домов, родных для юного поколения Кожиных.

В усадьбах современники Серебряного века неожиданно увидели  поэтическую ипостась Родины  и  воплощение русской природы, ее «национальный лик». Только в усадьбе, особенно родовой, знакомой и любимой с детства можно было по-настоящему ощутить себя ее частью, «сыном полей». Вот красноречивые строки из стихотворения П.А. Вяземского, начертанные на памятнике, установленном его потомками в подмосковном Остафьеве:

«Былого след везде глубоко впечатлен

И на полях твоих и на твердыне стен

Хранившего меня родительского дома.

Здесь и природа мне так памятно знакома.

Здесь с каждым деревом сроднился, сросся я,

На что ни посмотрю, всё быль, всё жизнь моя…»

Эти чувства пронизывают многие произведения русской литературы конца XIX – начала ХХ вв. Вот лишь несколько стихотворных строк:

«В туманах над сверканьем рос,

Безжалостный, святой и мудрый,

Я в старом парке дедов рос,

И солнце золотило кудри»…

                                     А.А.Блок

О скромной, затерянной в степных российских просторах усадьбе Ивановке вспоминал уже на склоне лет, в эмиграции С.В. Рахманинов: «В Ивановку я всегда стремился или на отдых и полный покой, или, наоборот, на усидчивую работу, которой окружающий покой благоприятствует. Я сказал, что туда, в Ивановку я всегда стремился. Положа руку на сердце, должен сказать, что и доныне туда стремлюсь (…). Никаких природных красот, к которым обыкновенно причисляют горы, пропасти, моря, — там не было. Имение это было степное, а степь – это то же море, без конца и края, где вместо воды сплошные поля пшеницы, овса, от горизонта до горизонта. Часто хвалят морской воздух, но если бы вы знали, насколько лучше степной воздух с его ароматами земли и всего растущего…».

Важнейшей компонентом канонизации отечественной усадьбы  в русской культуре начала ХХ века стала идеализация ушедшей помещичьей или, как образно выразился художник Владимир Милашевский, «онегино-ларинской» России, оставившей потомкам богатейшее художественное наследство, завораживавшее и вдохновлявшее. Тому множество свидетельств и в литературных произведениях, и в живописи, и в публицистике… Вот живое свидетельство последнего владельца смоленской Хмелиты о соседней усадьбе Самариных: «Я безумно любил Хмелиту и считал, что красивее ее ничего не было, но тут, я помню, я захлебнулся от красоты Родина. Водопад от плотины падал в бурлящий затон, белая пена кипела под ногами и прекращалась в тихую зеркальную реку. Лужайка, ярко зеленая, спускалась от прелестного ампирного дома с шестью колоннами к песчаной мели на реке. Плакучие ивы и березы вдоль берега и с той и с другой стороны за лужайкою отражались в зеркальных водах. На лужайке перед домом паслось штук 30 сизых, замечательно красивых коров. Я смотрел на эту картину, захлебываясь. (…) Ампирные дома, липовые парки, белоствольные березы и тишина, ничего подобного я нигде потом не видел» [7].     

Г.К. Лукомский писал о Введенском – чудесной классической подмосковной начала XIX века, где выросло дарование художницы Марии Якунчиковой: «… и наконец уж большой старый, и детский введенский Якунчиковский дом, терраса, скамеечка, колонны… и вот на террасе, у самого края, у колонны над глубоким, душистым, сочным «вишневым садом», точно ландышами, точно мечтами Чайковского сотканная, склонившаяся тихо, русская барышня, Машенька, мечтательница. И может быть более русского, более нежно русского – никогда и не было ничего, да и не спросит никто большего, ибо удел России – в последнем слове любви…» [8].

Усадьба воплощала собой и связь поколений, историю рода, издавна освоившего ее пределы. История русской семьи и история государства Российского всегда были взаимосвязаны. Как писал о родной усадьбе курский писатель А. Марков: «Потомок длинного ряда людей, прочно сидевших на этой земле веками, я понимал вокруг себя каждую подробность, каждый оттенок жизни. Знал откуда и зачем все это, что там за этой синей далью, что здесь в этой пустой для чужого, но полной жизни для меня степи… Чувство родины, чувство России охватывало и  пронизывало насквозь душу. Нигде потом на чужбине, никакая красота природы не вызывала больше во мне ничего подобного. В безлюдье степи, в шуме ветра, в бледной синеве неба, как бы стояла перед моими глазами вся Русь…» [9].

Русская усадьба, в самом широком смысле этого понятия, и концентрировала в себе для человека Серебряного века «всю Русь».