Язык

Чувство Родины формируется в нас через самые разнообразные источники.

Первые впечатления мы получаем в самом раннем детстве: дома, в семье. Нам рассказывают о наших предках, мы всматриваемся в историю нашего рода.

Потом наше представление о Родине формируется через образование: история, география и, прежде всего, культура и искусство учат нас ценить и любить ту страну, где Богом определено было нам родиться.

В процессе нашего взросления и жизненного становления Родина входит в нашу душу, удивляя нас своими необозримыми просторами, природой (флорой и фауной).

Но есть еще один источник наших представлений о Родине, который для нас совершенно незаметен и оттого таинственен. С самого раннего детства, по факту рождения нам дается уникальное сокровище – язык. Он дается нам просто так, без заметных усилий, и мы не часто о нем задумываемся. Лишь позже, начав изучать другие языки, мы понимаем насколько отличаются они друг от друга грамматикой и лексикой, синтаксисом и фонетикой. За свою долгую историю любой язык проходит путь развития: он хранит в себе следы прошлых эпох, память о наших предках. В случае с русским языком – это наследие церковнославянского языка и древнерусского. Удивительно, но язык – живой, он формируется, создается, созидается нами, но при этом и мы формируемся, создаемся и созидаемся им. Сами того не замечая, мы все время в диалоге с ним – диалоге таинственном, трудно выражаемом тем же самым языком. Мы вместе создаем уникальную языковую картину мира, в нашем случае – русского мира.

Писатели и поэты, философы и мыслители, русские авторы, размышляющие о характере и судьбах русского народа, этнопсихологи, иностранцы, путешествующие по России, выделяют какие-то определенные черты русского национального характера. Так, отмечают они, нам присуща тенденция к крайностям («все или ничего»). Мы, в отличие, от западного мира «широкие» – и не всегда это к нашей чести. Достоевский, например, в романе «Братья Карамазовы» говорил: «Широк русский человек, я бы его сузил». Очевидна связь широкой русской души с нашими необозримыми просторами. У Н. А. Бердяева есть эссе, которое так и озаглавлено — «О власти пространств над русской душой», и в нем есть такие слова: «Широк русский человек, широк как русская земля, как русские поля, — пишет философ: — В русском человеке нет узости европейского человека, концентрирующего свою энергию на небольшом пространстве души, нет этой расчетливости, экономии пространства и времени, интенсивности культуры. Власть шири над русской душой порождает целый ряд русских качеств и русских недостатков»[1] .

Нам присуще эмоциональность, ощущение непредсказуемости жизни и недостаточности логического и рационального подхода к ней, своего рода идеализм (мы предпочитаем «небо» «земле»), тенденция к фатализму. И многие из этих качеств находят отражение в лексическом строе русского языка.

Например, в русском языке есть два слова, близкие по смыслу, — правда и истина. Но близость этих слов иллюзорная.

Если мы задумаемся об их смысловом наполнении, то заметим, что они оказываются  противопоставлены  по  принципу  «возвышенного»  и «приземленного», «божественного» и «человеческого». Истину знает только Бог, а люди знают правду. Мы часто говорим, что у каждого своя правда (но при этом невозможно сказать *У каждого своя истина). Мы можем сказать, что ученый хочет познать истину (а не правду). А вот учитель наоборот хочет знать правду (а не истину), кто не подготовил класс к уроку?

Нормативно выражение: Скажи мне правду (не истину). А в Евангелии совершенно справедливо используется лексема истина: «Но Я истину говорю вам: лучше для вас, чтобы Я пошёл; ибо, если Я не пойду, Утешитель не придёт к   вам;   а   если   пойду,   то   пошлю   Его   к   вам (Евангелие от Иоанна 16:7).

Даже в заглавии газет и журналов эти лексемы сильно отличаются в использовании. Можно назвать газету «Правда» (а не «Истина»), а религиозный журнал: «Слово истины».

Интересно проследить, как в судебном производстве противопоставлены эти лексемы. Там свидетели клянутся говорить правду, а не истину, а вот суд стремится выяснить истину, чтобы затем судить по правде. Такое распределение не случайно. Снова язык показывает нам очевидное: истина — это то, что относится к высшей справедливости, и эту справедливость и должен установить суд.

Истина приближается к абсолютному знанию, которое является прерогативой Бога. Но судить следует именно по правде, поскольку именно правда связана с представлением о законе, о норме. Очевидно, что в русской картине мира Истина оказывается более ценным понятием, поскольку отражает наше представление о Боге. Но, как только общество теряет религиозное горение, наиболее чуткие писатели и поэты отмечают это и в наблюдениях над языком. Так, потерявший веру Тургенев почувствовал это и написал: «Истина не может доставить блаженства… Вот Правда может. Это человеческое, наше земное дело… Правда и Справедливость! За Правду и умереть согласен. На знании Истины вся жизнь построена; но как это «обладать ею»? Да еще находить в этом блаженство?» [2].

И еще важное дополнение – слово истина не переводимо на иностранные языки. Например, в англо-американском мире язык не разделяет Правду и Истину. В этой языковой картине мире есть лишь одно слова Truth, которое включает в себя и нашу Правду, и нашу Истину.

Как отмечает современный исследователь: «В большинстве европейских языков, как было отмечено в работах Ю.С. Степанова[3] , В.Г. Гака [4] , им (правде и истине) соответствует только одно слово ˗ англ. truth, фр. vérité, нем. Wahrheit — более или менее прямо передающее значение русского слова «истина». В английском языке слово verity, которое тоже можно рассматривать в рамках исследования данных концептов, не имеет столь четко выраженного смыслового отличия от слова truth, и частотность его применения в языке столь мала, что позволяет не принимать его во внимание. Даже в переводах Ветхого и Нового Заветов абсолютное предпочтение отдается слову truth (238). Случаи употребления слова verity единичны (2)» [5].

Таким образом, с детства, с молоком матери через наш язык мы получаем представление о Божественном и человеческом, о высоком и низком. И что самое главное – язык не просто дает эти представления, он еще и выстраивает иерархию, показывает, что более ценно в жизни, а что менее.

Еще одно специфически русское понятие – воля. Оно ведь совсем не синоним слову свобода, и (что важно) тоже не может быть переведено на западноевропейские языки. Свобода определяется как возможность проявления субъектом своих желаний в соответствии с законами природы и общества. Это понятие связано с социальной жизнью человека, ограниченной законами и правилами.

Если мы задумаемся, с чем у нас ассоциируется представление о воле, то мы обозначим связь этого понятия с небом, полетом, простором, ветром, птицей, пространством, светом, счастьем, жизнью, стихией, раздольем. Воля всегда связана с безграничным пространством, с миром, лишенным социальных ограничений. Воля связана с силой, независимостью, характером, поступком, решением. Она связана не с социальным поведением человека, она экзисиенциальна. Воля открывает путь к духовной свободе человека, где он оказывается наедине с Творцом. Свобода же ассоциируется с деньгами, законом, равенством, братством, творчеством, демократией и связана с независимостью, ответственностью – одним словом, с социальными институтами.

Как отмечает Н.Д. Арутюнова: «…социомодальный концепт «воли» изначален и чрезвычайно характерен для русского традиционного сознания. При этом он вполне совместим с верой в Бога и Божию волю. Как писал Г.П. Федотов, о воле «мечтает и поёт народ, на неё откликается каждое русское сердце. <…> Никто не может оспаривать русскости воли. <…> Слово же свобода, писал далее Федотов, до сих пор кажется переводом с французского liberte, Оно вошло в широкий обиход в языке дворянской интеллигенции, в частности в поэзии декабристов, боровшихся против самодержавия за конституционный режим. Дай просвещённые уставы, Свободу в мыслях и словах (Рылеев). У добрых людей две радости: Правда в суде да Свобода везде (Рылеев, Бестужев). Законным супругом свободы стал закон: закон гарантирует свободу, но не волю»[6] .

При этом «свое», «родное» для русских – это, конечно, воля, а не свобода.

Не случайно Пушкин написал: «На свете счастья нет, но есть покой и воля».

Есть еще исключительно русские слова, которые во многом определяют русский характер. Особенности нашего понимания свободы отражены не только в слове воля, но и в лексеме удаль. Особое место в русской языковой картине мира занимает и слово тоска. Эти лексемы тоже трудно перевести без потери смысла на иностранные языки. Переход от «сердечной тоски» к «разгулью удалому» — постоянная тема русского фольклора и русской литературы.

На непереводимость русского слова тоска и национальную специфичность обозначаемого им душевного состояния обращали внимание многие иностранцы, изучавшие русский язык (и в их числе великий австрийский поэт Р.-М. Рильке). В русском языке есть много слов, синонимичных тоске. Это и грусть, и уныние, и скука. Но мы понимаем, что тоска – это все же другое, для русского уха в ней опять слышится что-то экзистенциальное. Тоска по родине, тоска по ушедшей молодости, тоска по умершим. Ее трудно описать, это то, что испытывает человек, который чего-то хочет, но не знает точно, чего именно, и знает только, что это недостижимо. А когда объект тоски может быть установлен, это обычно что-то утерянное и сохранившееся лишь в смутных воспоминаниях. В каком-то смысле всякая тоска может быть метафорически представлена как тоска по небесному отечеству, по утерянному раю. И опять мы сталкиваемся с тем, что язык задает нам вертикаль «верх-низ», «небо-земля», «Бог-человек». Неосознанно, но мы это чувствуем. Эта оппозиция через знание языка, через его каждодневное использование пробирается к нам в голову, формирует нас как Личность, выстраивает наши отношения с Родиной.

Но язык формирует наши представления и наш характер не только по вертикали «небо-земля», «Бог-человек». Выстраивает он и горизонталь, определяет наши представления о взаимоотношении людей между собой. Так, в английском языке есть слово Friend, которое на русский может быть переведено целым рядом слов: друг, подруга, товарищ, приятель (приятельница) и знакомый (знакомая) — и даже устаревшим словом товарка. Англичанин просто скажет Friend of mine, а русский должен будет уточнить, какой оттенок дружеских отношений имеется в виду. И этот широкий спектр нюансов смысла свидетельствует о той важности, которые русские придают дружбе. Понятие дружбы для нас очень ответственное, оно включает в себя готовность помочь другу, что закрепилось, например, в выражении «будь другом» или когда мы говорим, что «у кого-то друзья по всему миру», мы имеем в виду большое количество людей, готовых откликнуться на просьбу о помощи. Совершенно непереводимо на иностранные языки русское выражение «закадычный друг».

Русский будет плакаться в жилетку другу, а американец пойдет плакаться к психоаналитику.

Любопытный диалог со своим приятелем Ричмондом приводит в своей книге Ада Баскина: «А вот как ностальгически описывает дружбу по-русски знаменитый танцовщик Михаил Барышников (цитирую по тому же Йелу Ричмонду): «В России вы делитесь своими проблемами с друзьями. Это узкий круг людей, которым вы доверяете. И от которых получаете то же отношение. Беседа с друзьями становится вашей второй натурой. Потребностью. Скажем, ваш друг может прийти к вам в дом рано утром, без звонка, и вы встаете и ставите на огонь чайник…» И, наконец, уже от самого Ричмонда: «Дружба с русским не может быть легковесной».

Позвольте, но разве у американцев это не так? Нет, не так. А как?

«Понятие „друг“ для большинства американцев — это всего лишь тот, кто не враг… — продолжает Ричмонд» [7].

Слово «друг» в национальной картине мира настолько значимо, что оказывается даже выше половых характеристик, словно бы обозначает саму человеческую сущность. Друг может быть и мужчиной, и женщиной. Вроде бы и есть в русском языке слово женского рода подруга, но у него значение по смыслу не совпадающее с выражение «друг женского рода». Подруга – это та, с кем можно посплетничать, поболтать, поговорить о погоде и о покупках, а о сущностных вещах ты все равно будешь говорить с другом, какого бы пола он ни был. И в русском сознании есть представление, если у человека нет друзей, то с ним что-то не так.

Вдумываясь в язык, на котором мы говорим, отчетливо понимаешь, какие тонкие духовные связи мы с ним выстраиваем. Коммуникативная функция, хранение и передача информации – пусть и самая частотная, но все- таки не единственная функция языка. Он хранитель традиций, он связь поколений, он обеспечение преемственности. Но, как и окружающая среда, он нуждается в защите – необходима своего рода экология языка. Его нужно сохранять, развивать, изучать. А сегодня еще и лечить. Исторически сложилось так, что русский язык отличается от многих других языков богатством лексики – а это значит, что мы способны выразить мельчайшие нюансы смыслов, недоступные другим языкам. Наша грамматика и синтаксис хранят память о древнерусском языке, а через него несут связь и с древнегреческим языком, корни которого в античности. Язык – одна из основных характеристик Родины, без него ее не существует. И мы должны быть бесконечно счастливы, что просто так, по факту рождения нам дано удивительное сокровище – русский язык.