Бездомность, сиротство и безумие: история болезни

В наши дни наряду со стремлением устроить свой угол далеко не все имеют свои дома. Кто-то их трагически потерял. Кто-то их не может обрести. Кто-то их сознательно не обретает. Кто-то имеет свой дом, но он не становится Домом. Съемное жилье — очень распространенный современный вариант жизни. Не только для тех, у кого нет возможности иметь собственное. Бездомность в разных вариантах и по разным причинам стала одним из маркеров нашего времени. Так же, как и тревога, стучащаяся к нам, впущенная или не впущенная нами в наши сердца. И на все это в современной действительности имеется немало причин. «Он оглушен // был шумом внутренней тревоги» [1], — так гениально точно определил Пушкин причины душевного и духовного расстройства не только своего героя («Медный всадник»), но и вообще человека в эпоху катаклизмов. Тревога извне входит в человека, и если они начинают друг с другом резонировать, то… мы уже ничего другого кроме гула разрушения катастрофически не можем услышать.

Наши проблемы, наши комплексы, наши поиски внутренней стабильности в нестабильном мире, попытки нашего противостояния его разладу и хаосу — вся наша современная «история болезни» далеко не так современна, у нее есть прошлое и опыт ее преодоления, запечатленный и в отечественной словесности. Насколько он применим к каждому отдельному случаю — каждый решит для себя после погружения в страницы прошлого.

Опыт осмысления феноменов бездомности и безумия:

сер. 17 — перв. треть 19 вв.

В 19-м веке концепты бездомности, сиротства и безумия в их непосредственной взаимосвязи художественно осмыслил и изобразил Пушкин в «Медном всаднике» в 1833 году. Однако подобная парадигма появилась в русской жизни гораздо раньше и нашла свое яркое художественное выражение в древнерусской литературе середины 17-го — нач. 18-го вв. В этом плане программным произведением является «Повесть о Горе и Злочастии». Уже в самом начале Повести Молодец, отказавшийся слушать родительские советы и по существу ушедший из Дома, начавший «жити, как ему любо» [2], характеризуется как «не в полном разуме и несовершен разумом» [3], так как был еще молод. Но неполнота его разума при прохождении им своего жизненного пути не только не преодолевается, но, наоборот, становится все более развивается. Особенно очевидно это становится после его встречи с Горем, образом-символом беса-искусителя. Чем больше юноша все дальше и дальше удаляется от своего Дома, тем его поведение все больше и больше становится безумнее. Вместо прежних одежд, вполне возможно символизирующих белые крестильные одежды, он одевает «гунку кабацкую» [4] и принимает бесовское посвящение в иную жизнь, жизнь «антинормы». Отказ от Дома, родных приводит к иному родству, к иным путям, которые чреваты уже безумием. В конце повести измученный Молодец хочет вернуться в свой Дом, к отцу и матери, но не может этого сделать — по пятам за ним идет Горе. Но: «спамятует молодец спасенный путь» — это путь в монастырь, куда Горе войти уже не сможет. Перед нами — история, неразрывно связанная с евангельской притчей о блудном сыне. Так же, как и блудный сын, Молодец «приходит в себя» (Лк. 15:17). Что означают эти евангельские слова? Что значит — прийти в себя? В евангельском контексте, во многом определившем отечественную культурную и литературную традиции, образ Дома имел много значений, и все из них неизменно были связаны с качеством сакральности. Дом — это Царство Небесное, дом — это храм, дом — это где живут, а так как часто речь идет о православных людях, то это освященные дома. И, наконец, домом называется душа человека (Лк. 12:43-45), и этот евангельский образ был активно востребован в русской литературе. Прийти в себя — войти в себя, вернуться к самому себе, в свой Дом души, из которого человеку бывает свойственно выходить. (Ср.: «выйти из себя»). Молодец ушел далеко, и возвращение к самому себе было долгим. И только когда он начинает обретать самого себя, начинается его путь к освобождению от своего постоянного спутника — Горя — и поворот из «страны далекой, незнаемой» обратно. Так в русской словесности актуализируется парадигма «Дом — бездомность — безумие». Уход из Дома связан здесь с неполнотой разума и может привести человека, оторванного от духовно здоровых основ жизни, к потере себя вплоть до безумия. 

В перв. трети 19-го века проблемы Дома, бездомности и безумия в их единстве ставятся самим временем. Этому способствует петровская эпоха с ее уходом от отечественной традиции «на страну далече» (как говорится в Евангелии от Луки  об уходе блудного сына из Дома своего Отца) [5].   Парадигма «Дом — бездомность — безумие» жизненно реализуется и художественно воплощается в пьесе умнейшего человека своего времени А. С. Грибоедова «Горе от ума» и у его друга и современника — гениального А. С. Пушкина в «Медном всаднике». И умница, и гений говорят об одном: потеря потенциальных семьи и Дома (у Евгения в «Медном всаднике»), отсутствие родного Дома и потеря иллюзий обрести свой собственный (у Чацкого) оказываются неразрывно связаны с потерей рассудка. Каковы причины такой связи?

Молодые и не очень молодые люди, уходящие, подобно блудному сыну на «страну далече» (Лк. 15: 11-32), увлекались идеями французской революции, масонством, спиритизмом и в этих блужданиях теряли Дом, отечественные духовные ориентиры, разумение своего пути, а порой и сам разум. В повести Е. А. Баратынского «Перстень»» (1831) главный герой Опальский, в юности начитавшись модных мистических книг, наигравшись в модные «демонические» сюжеты, так и остался в этом иллюзорном мире и потерял рассудок. Примечательна и символична здесь такая деталь его поведения: в своем имении он не живет в доме, но уходит жить в лесную хижину, вдаль от всякого человеческого жилья, среди дикого леса. Это жилище отличается и от помещичьего дома, и от аскетической кельи монаха. Вместо икон там стояли скелеты по углам, банки и бутылки разных настоев [6]…

Опальский только перед смертью приходит в себя, обретает утраченный им рассудок, к нему приходит «внезапная ясность мыслей» [7] и пробуждение «от ужасного сна», в котором он провел большую часть своей жизни [8].   Такому духовному выздоровлению способствовала посланная ему Господом предсмертная физическая болезнь, как это часто бывает по законам духовного мира: физическое страдание пробуждает душу.

Так, потеря себя, потеря дома души, уход от своих истоков и духовных основ приводит к безумию.

Читаем вместе: А. С. Пушкин «Медный всадник»

Как мы уже упоминали, А. С. Пушкин в поэме «Медный всадник» развивает тему бездомности и безумия во всей ее полноте. Главный герой Евгений по совершенно очевидным причинам сходит с ума: он теряет свою возлюбленную, ее дом и материальный (его, как мы помним, смыло наводнением), и метафизический, и возможность обрести с этой девушкой свой собственный Дом, свою семью. Причины здесь, действительно, очевидные, но не все же при этом помрачаются рассудком? И тут Пушкин символически, но при этом определенно дает ответ, отчего такое произошло с его героем. Вчитаемся в текст. Вот как поэт изобразил Евгения во время наводнения: 

И он как будто околдован,

Как будто к мрамору прикован,

Сойти не может! Вкруг него

Вода и больше ничего!

И обращен к нему спиною

В неколебимой вышине

Над возмущённою Невою

Стоит с простертою рукой

Кумир на бронзовом коне. [9]

(Курсив мой — Т.Р.)

Так кратко и исчерпывающе полно А. С. Пушкин запечатлел не просто пейзаж, а духовную панораму петербургского периода русской истории и человека в нем. Вспомним, что сам поэт определил свое произведение как «петербургскую повесть». Именно в новой столице империи Петербурге разворачивается трагедия бездомности и сумасшествия. Здесь человек при жизненных катаклизмах оказывается совершенно один, без опоры. Вокруг него — одна вода и недостижимый  в своей тверди, повёрнутый спиною к человеку памятник Петру. В этой картине есть еще одна композиционная точка — это небо. Но и оно, данное глазами Евгения, хоть и неколебимое, но не может быть для него точкой опоры. Вот такая картина. Почему же герой оказывается совершенно один? Ведь если обратиться к его происхождению, то он является представителем старинного рода, чье «прозванье … под пером Карамзина // в родных преданьях прозвучало» [10]. За Евгением — многовековая история Государства Российского и его, судя по всему, благородных и достойных  предков. (Это также актуализировано и в значении имени «Евгений», с греч. — благородный). Но оказывается, что и время, и сам Евгений забыли свое прошлое. Об этом явлении кон. 18 — нач. 19 вв. пишет поэт, например, в «Родословной моего героя» (1836):

Что русский ветреный боярин 

Считает грамоты царей

За пыльный сбор календарей,

Что в нашем тереме забытом

Растет пустынная трава, 

Что геральдического льва 

Демократическим копытом

Теперь лягает и осел:

Дух века вот куда зашел!

 (Курсив мой — Т. Р.). [11]

Дух века и ветреность человека предали забвению свое прошлое. С этим связано  то, что  произошло с Евгением: он равнодушен к прошлому,  поэтому память рода и «отеческой державы» ( Пушкин)  теперь не могут стать для него точкой опоры. 

Но почему и Вечность, небо тоже так далеко отстоят от героя? На причину этого символически указывает фигура не самого императора Петра (отношение к которому у Пушкина было неоднозначным, см. его письмо к Чаадаеву), но последствия его дел. Для понимания этой проблемы нам необходимо обратиться  к труду «Чудо русской истории». Его написал     архим. Константин (Зайцев), экономист,  историк,   публицист, богослов, один  из представителей ушедшей дореволюционной России, как  он сам себя осознавал [12]. Почему мы  выбрали  именно это  исследование?  Наверное, в первую очередь, потому что, в нем раскрываются духовные особенности  русской  истории      московского царства  и имперского периода,  анализируется  духовное различие между ними и его причины.  Причем    архим.  Константин  (Зайцев)  раскрывает это не через отвлеченные умозаключения,  а через  уклад жизни  исследуемых периодов, через  конкретные  исторические  факты,  через  живой  исторический  материал. Его очень научный  метод показывает нам, как  духовные основы жизни формируют целые исторические периоды. Такой подход к истории уникален и очень верен.

Константин (Зайцев) так определил одно из трагических последствий петровской эпохи: «…Существенно было то, что жизнь во всем ее объеме выводилась за ограду церкви» [13]. Если в период московского царства существовала формула «Вся жизнь в Церкви» [14], то петровский период русской истории разделил целостность жизни на мирское и духовное, тем самым положив начало расколотости человеческого сознания: в миру живем по-мирскому, а в воскресные и праздничные дни — по-церковному. (Эта двуликость образа жизни жива и по сей день и так узнаваема нами  в наши дни.) И вот Евгений, герой  «петербургской повести» с двойственным сознанием, потерявший свою целостность,  стоит перед неколебимой вышиной и разверзающейся стихией — один. Не могущий найти себе опору ни в прошлом, ни в родовых преданиях, о которых он забыл, ни в вечном, которое ощущается им как что-то далекое. Так Пушкин гениально точно показал новое положение человека в мире: вне опор он оказывается не защищен перед потрясениями и не в силах сопротивляться хаосу (ведь образ наводнения здесь глубоко символичен и может означать не только стихийные бедствия, но и грядущие социальные «насильственные потрясения», как пишет Пушкин,  бунты, перевороты…). Евгений буквально впускает его (хаос) в свою душу, и впустив, сам начинает разрушаться. Пушкин клинически достоверно  показал развитие процесса безумия в душе героя. Вот его начало:

Увы! Его смятенный ум

Против ужасных потрясений

Не устоял. Мятежный шум 

Невы и ветров раздавался 

В его ушах… [15]

(Курсив мой — Т.Р.)

А вот итог этого: 

Он оглушен

Был шумом внутренней тревоги.

Этот текст 1833 года был понятен и актуален в России и век спустя. Люди 1930-х гг., не сохранившие или с трудом хранившие свои внутренние опоры, впустившие или устоявшие во времена разрушения памяти предков, веры в Бога, прекрасно понимали эти строки. В их ушах тоже раздавался шум рушащегося мира. Поэтому, например, А. Ахматова воспринимала описание состояния Евгения не как метафорическое, а как клинически точную картину возможного психического расстройства. Она боялась безумия в разрушающем и разрушающемся безумном мире и пыталась не поддаться разрушению извне, не впустить его в себя и этим противостоять времени. Кто помнит ее портреты, тот не забудет ее какую-то подчеркнутую статуарность 1920-х — 1930-х гг. Думается, это не поза, а отчаянная попытка сопротивления: устоять на камне памяти и веры.

А разве сегодня нам это не понятно?

Отрицательный опыт человека, запечатленный Пушкиным в «Медном всаднике», — значим и по сей день опыт. Он показывает, по крайней мере, три вещи.

Не впускать в свою душу зло и разрушение, пусть и царящие вокруг.

Сохранить Дом своей души.

Для этого иметь опору в Боге и в  прошлом рода, народа, отеческого общего Дома.

«Сирота бездомный…»

В 1848 году Ф. И. Тютчев в стихотворении «Святая ночь на небосклон взошла…» покажет очень похожую на запечатленную Пушкиным духовную панораму человека в петербургский период русской истории, и эта картина будет еще более узнаваема нами сегодня:

И человек, как сирота бездомный,

Стоит теперь и немощен и гол,

Лицом к лицу пред пропастию темной.

На самого себя покинут он — 

Упразднен ум, и мысль осиротела —

В душе своей, как в бездне, погружен,

И нет извне опоры, ни предела…  [16]

(Курсив мой — Т. Р.)

Итак, «сирота бездомный», стоящий перед бездной и с бездной в душе, покинутый на самого себя…. То, что увидел в человеке в 1848-м году Тютчев, продолжало традиции «Медного всадника» и предвосхищало галерею последующих «безумных» сирот. Потеря Дома, корней, опор рождала образы странных людей «на берегах Невы» (так называется одна из частей романа Н. С. Лескова «Некуда» о метаниях молодых людей втор. пол. 19-го века). Конечно, здесь сразу вспоминаются герои Достоевского. Это и безумный Раскольников, и Рогожин, и князь Мышкин… Потерявшие почву под ногами, вне своих семей или без семей, все они, в той или иной степени, оказываются не здоровы не только духовно, но и душевно. «Расколотая» на мирское и духовное, небесное и земное, жизнь человека постпетровской эпохи становилась и внутренне «разломанной», двойственной, хаотичной. Поэтому образы двойников и мотив хаоса становятся постоянными в русской литературе начиная с Гоголя. У Достоевского такая картина мира достигает своего апогея. Он создает образы людей, перефразируя вышеприведенные слова Ф. И. Тютчева, «покинутых на самих себя», вне опор. В романе «Подросток» писатель прямо говорит о новом типе семей, составляющих антитезу традиционным. Это семьи «неблагообразные», «без оснований и преданий», семьи, вобравшие в себя общий «хаос», о котором еще в «Идиоте» говорила генеральша Епанчина [17]. И дети, выросшие в этих семьях, могут нести в себе себе заряд  разрушения и внутреннего, и внешнего, отпадение от родовых корней и Небесного Отечества и бесконечное сиротство. Достоевский показал весь спектр этих проблем, которые в его время еще не были так  явственно обозначены, это были проблемы  недалекого будущего. Отсюда слова писателя: «За мной будущее» [18]. По-своему, он его предвидел.

«Но где мой дом и где рассудок мой?» Альтернативы.

Это строки из стихотворения А. Ахматовой «Подвал памяти», написанные ей в 1940-м году, за год до нового исторического катаклизма — Великой отечественной войны. Поэт в своем творчестве этого периода и последующих лет стал летописцем эпохи, ее «бега времени» (А. Ахматова). В этой летописи значимое место занимает тема бездомности, сиротства и потери человеком самого себя, своего Дома — родового, семейного, дома своей души, своей памяти, своего рассудка. Образы брошенного, осиротелого, разоренного домов становятся постоянными в ее творчестве. В «Поэме без героя», подводя итоги своей эпохи с ее потерями, двумя Мировыми войнами, она напишет:

А веселое слово — дома — 

Никому теперь не знакомо,

Все в чужое глядят окно.

Кто в Ташкенте, а кто в Нью-Йорке,

И изгнания воздух горький — 

Как отравленное вино [19].

К образу потерянного Дома в творчестве поэта тех лет добавляются мотивы сумасшествия и образ «городской сумасшедшей», у которой отняли близких, и теперь она «тихо» бродит «по городским площадям» («Реквием»). Согласитесь, что здесь — явственная перекличка с образом Евгения из «Медного всадника», бродящего в своем сумасшествия, может быть, по тем же местам Петербурга, что и героиня Ахматовой. Достоверно известно, что сама Ахматова в этот период своего творчества глубоко изучала наследие Пушкина и конкретно обращалась к «Медному всаднику». Потеря рассудка и потеря Дома как духовной, душевной, социальной основы жизни так же, как и у Пушкина, в ее сознании неразрывно связаны. Но…Ни героиня «Реквиема», ни сама Ахматова, ни другие лучшие представители того времени не сошли с ума. Более того, определенная часть этих людей тогда, когда рушили церкви, памятники и выкорчёвывали память, эту память о прошлом, наоборот, сознательно сохраняли, как юный в то время будущий философ, историк науки В. П. Зубов, (о чем мы будем говорить отдельно в статье «Две войны, мое поколение … »). Вместе с памятью о прошлом семьи они творили «Вечную память…» ушедшим, молились о них, обращались к Богу и обретали опоры и основы жизни. И в этом плане Достоевский был прав и не прав. Да, кругом были хаос и разрушение. Но они входили не во все души. И дети «беспорядочных» семейств нач. 20-го века преодолевают в себе опыт своих «промотавшихся отцов» (Лермонтов). И не все отцы были таковыми…

Не могу в связи с этим не остановиться на книге документальных очерков о детях блокады С. В. Магаевой «Мученики ленинградской блокады» [20]. Наряду с воспоминаниями в ней представлены рисунки из жизни блокадного Ленинграда художницы Е. О. Мартиллы, юной девушкой пережившей блокаду. О блокаде сейчас написано немало, сняты фильмы как документальные, так и художественные. Но эта книга выделяется из общего ряда мемуарной и художественной литературы не только особым трагизмом самой темы — речь идет о детях, но и Светом, исходящим от этих воспоминаниях. С. В. Магаева показала не только смерть, холод, голод, но и удивительную духовную выстроеность этих маленьких участников ленинградской трагедии. Некоторые образы детей поражают своим определенным домашним воспитанием, именно оно заложило духовные векторы личности, не давшие победить перед лицом голода животному инстинкту. Перед нами — парадоксальная картина: потерявшие дом, близких, эти дети не те «сироты бездомные», о которых мы говорили выше. Стоявшие перед бездной и хаосом, это не дети хаоса, о которых писал Достоевский. В их поведении — удивительное духовное самообладание, позволившее преодолевать панический страх, разрушающий человека. Они заботились не о себе, а о других — о матери, брате, сестре. «Некоторые из нас, жалкие маленькие дистрофики, смогли выжить и дожили до Победы, хотя по правилам медицины и законам войны должны были умереть… По-видимому, моя мама и мамы моих друзей по несчастью успели научить нас самообладанию, которое было так сильно в них самих» [21]. 

Перед нами — подвиг детей, за которыми стоит Дом с его лучшими традициями прошлого. Такие люди и такие дети выживали и выживают.

Сегодня

Так, мы подошли к завершению нашей темы. Жизнь вне Домов, вне памяти о своем роде, народе, Отечестве, жизнь без духовных и родовых опор рождала такие явления как сиротство и разрушение самих себя хаосом окружающей жизни особенно в период катаклизмов. Человек без таких опор не может выжить. Наверное, нам сейчас так трудно живется еще и потому, что наши опоры, наши связи с Отечеством земным и Отечеством Небесным — достаточно зыбки. И мы, в большинстве своем имеющие крыши над головой, можем не иметь Дома. Порой мы не подозреваем, что кардинальное лекарство от «шума внутренней тревоги» не только медицинское. Оно — в преодолении наследственной болезни — духовного сиротства. И это трудно, но реально хотя бы потому, что является насущным и необходимым.